– Знаешь, я тут сошлюсь на пятую поправку в Конституции, так вы, американцы, любите говорить? Я уверен, что он сам тебе когда-нибудь расскажет. Я ему обещал…
Я киваю.
– Понимаю.
– Они точно были разрезанные, я уверен, – продолжает Оскар. Потом кладет мне руки на талию. – У меня блестящая идея. – На лице у него водоворот эмоций. Кажется, он уже ни на ноль процентов не притворяется. – Давай. Давай уже вместе раскроемся до конца, черт с ним. Вот вся история: я чуть не напился на Пятне, поскольку думал, что с тобой окончательно все испортил. И мне плевать на то, что помимо прочих варварских наказаний в случае, если я к тебе приближусь, Ги пообещал меня обезглавить. Я верю в мамино пророчество. Я везде смотрел. Искал в толпах. Я столько фотографирую. Но узнал я тебя, одну тебя. За все эти годы. – На его лице воцаряется самая абсурдная ухмылка. – Как тебе такое предложение: будем скакать на попрыгунах. Общаться с привидениями. Будем думать, что вместе подхватили вирус эболы, а не обычную простуду. Будем носить в карманах лук, пока он не даст ростки. И скучать по мамам. И творить красоту…
– И кататься на мотоциклах, – подхватываю я, всецело увлеченная. – Ходить по заброшенным зданиям и раздеваться там догола. Может, я даже научу англичанина серфингу. Я, правда, не знаю, кто все это только что сказал.
– А я знаю, – отвечает Оскар.
– Я так счастлива, – говорю я, переполненная чувством. – Мне надо тебе кое-что показать. – Отцепившись от него, я лезу под кровать за пакетом.
– Ноа сделал твой портрет. Не знаю, как это вышло…
– Ты не в курсе? Он тусовался под окнами художки и рисовал моделей.
Я закрываю рот рукой.
– Что? Я что-то не то сказал?
Я качаю головой, пытаясь вытряхнуть из нее образ брата, заглядывающего в окна ШИКа. Ноа был готов на все. Но потом я вдыхаю, говорю себе, что все нормально, потому что на следующей неделе он туда попадет, и успокаиваюсь настолько, чтобы достать-таки пакет. Через миг я уже снова сижу рядом с Оскаром, а обрывки портрета лежат у меня на коленях.
– Ну так вот. Давным-давно я увидела твой портрет, который написал Ноа, и поняла, что он должен стать моим. – Я смотрю на Оскара. – Просто
Оскар смеется:
– Невероятно! Мы точно разрезанные.
– Я не уверена, что я хочу быть из разрезанных, – честно признаюсь я. – Мне нужна собственная душа целиком.
– Справедливо. Может, мы сможем быть разрезанными время от времени. В такие моменты, как сейчас, например. – Оскар медленно проводит пальцем по моей шее, по ключице, а потом все ниже и ниже. И о чем я думала, когда делала такой глубокий вырез? Я бы не отказалась сейчас от обморочного дивана. Я бы сейчас вообще ни от чего не отказалась.
– А зачем было меня рвать и засовывать в пакет? – интересуется он.
– Это брат. Разозлился на меня. Я много раз пыталась собрать обратно.
– Спасибо, – говорит он, а потом его привлекает что-то на противоположной стороне комнаты, он подскакивает и идет к комоду. Берет семейное фото и внимательно рассматривает. А я смотрю на его отражение в зеркале. Он бледнеет. Что такое? Оскар поворачивается и смотрит словно через меня.
– Ты не старшая сестра… – говорит он скорее себе, чем мне. – Вы близнецы. – Я буквально вижу, как у него в голове крутятся колесики. Наверное, он знает, сколько лет Ноа, и теперь понял, сколько мне.
– Я собиралась тебе сказать. Наверное, боялась. Что ты…
– Вот блин! – Он кидается к окну. – Гильермо не знает… – Оскар уже наполовину перелез. Я не понимаю, что происходит.
– Подожди, – говорю я. – Оскар! Подожди. Знает, конечно. Какое ему дело? Какая разница? – Я бегу к окну и кричу: – Мой папа на одиннадцать лет старше мамы! Это не важно.
Но он уже исчез.
Я иду к комоду, беру фотографию. Это мой любимый семейный портрет. Нам с Ноа тут лет по восемь, мы в одинаковых совершенно безумных моряцких костюмах. Но мне до жути нравится, какие на нем родители.
Мама с папой смотрят друг на друга так, словно у них самый лучший секрет на двоих.
Я выдавливаю всю краску, тюбик за тюбиком, в раковину.
