Я подарю тебе солнце полностью

Я иду на заплетающихся ногах по тротуару, солнце слепит, я перебираюсь от машины до телефонного столба, стараясь сбежать от правды, от тех неистовых чувств, что гонятся за мной. Как она могла поступить так с папой? С нами всеми? Изменщица. Она сама такая! И не в хорошем смысле, не просто дерзкая. Тут мне в голову приходит другая мысль. Вот почему после маминой смерти Ноа твердил, что я не могу понять его переживания, что я не знаю маму так, как знал он. Теперь понятно. Он был прав. Я не представляла, что она такая. Брат говорил это не из жестокости. Не пытался присвоить ее всю себе. Он защищал ее. И папу, и меня. Он защищал нашу семью.

Я слышу неистовый топот за спиной, он меня догоняет. Я резко разворачиваюсь, я знаю, что это он.

– Ты нас защищал? Поэтому соврал?

Брат протягивает ко мне руку, но не касается. Его руки – как обезумевшие птицы.

– Я не знаю, почему я так сделал, может, пытался вас с папой защитить или просто не хотел, чтобы это было правдой. Я не хотел, чтобы она была такая. – Он покраснел, взгляд черных глаз просто неистовый. – Я знаю, что она была против обмана. Мама бы хотела, чтобы я сказал правду, но я не смог. Я ни о чем не смог сказать правду. – Брат смотрит на меня очень виновато. – И поэтому я избегал тебя, Джуд. – Как мы с ним могли так погрязнуть в тайнах и лжи? – Мне оказалось намного проще слиться с другими, чем быть собой, иметь дело с… – Он замолчал, но я понимаю, что это не все, что Ноа собирается признаться в чем-то еще. Я снова вижу его таким же, как в студии, как будто он рвется из камня. Это побег из заточения. – Наверное, я соврал, потому что не хотел оказаться виноватым, – продолжает брат. – Я в тот день застал их вместе. Следил за ней и увидел. И она поэтому поехала. Поэтому. – Он плачет. – Не Гарсия виноват. Я обвинил его вместо себя, но я-то знаю, что виноват я. – Брат хватается за голову, словно чтобы ее не разорвало. – Перед отъездом я сказал маме, что ненавижу ее, Джуд, прямо перед самым отъездом. Она заплакала. Ей не следовало никуда ехать. Я так на нее разозлился…

Я беру его за плечи.

– Ноа… – Ко мне вернулся голос. – Ты не виноват. Не виноват. – Я повторяю эти слова до тех пор, пока не становится видно, что он услышал и поверил. – Никто не виноват. Просто так случилось. С ней случилась беда. С нами всеми она случилась.

Пришла моя очередь. Меня толкает вперед, вон из кожи от осознания, насколько ужасно… маму вырвали из моей жизни в тот самый момент, когда она была мне нужна, как никогда, и ее бездонная безусловная любовь, которая защищала меня от всего, а меня лишили ее навсегда. И я отдаюсь этой страшной боли, перестаю от нее бежать, перестаю говорить себе, что мама любила только Ноа, перестаю воздвигать преграду из страхов и предрассудков, перестаю делать из себя мумию многочисленными слоями одежды и падаю лицом вниз от толчка захороненного на два года горя, и во мне наконец прорываются десять тысяч океанов боли…

И я поддаюсь. Я даю своему сердцу разбиться.

А рядом Ноа, сильный и устойчивый, он меня подхватывает, помогает во всем этом устоять и следит за тем, чтобы со мной ничего не случилось.

Мы отправляемся домой подлинной, петляющей по лесу дороге, у меня по лицу текут слезы, а изо рта – слова. Бабушка была права: разбитое сердце – открытое сердце.

– Тогда много чего происходило, – говорит Ноа. – Не только это. – Он машет рукой в сторону студии Гильермо. – Со мной тоже.

– И Брайеном? – спрашиваю я.

Он смотрит на меня:

– Да. – Брат впервые это признал. – Мама нас застала… – Как с нами обоими столько всего могло случиться в одну неделю, в один день?

– Но мама же нормально отнеслась, да? – уточняю я.

– В том-то и дело. Совершенно нормально. Одна из последних вещей, которую она мне сказала, что плохо жить во лжи. Что я обязан быть верен себе. А я пошел и превратил в ложь ее жизнь… – После паузы он добавляет: – Да и свою тоже. – Ноа хватает с земли палку и разламывает пополам. – А еще я Брайену жизнь испортил. – Он продолжает кромсать палку на более мелкие кусочки. На его лице читаются мука и стыд.

– Не испортил.

– Ты о чем?

– Про Гугл что-нибудь слышал?

– Я пробовал один раз, даже два.

– Когда?

– Два раза.

Ну, блин, только Ноа так может. Он, наверное, ни разу ни в одну социальную сеть не заходил.

Он пожимает плечами:

– Там все равно ничего не было.

– А теперь есть.

Он широко распахивает глаза, но не интересуется, что я узнала, так что я и не говорю, решив, что он хочет посмотреть сам. Ноа ускоряет шаг. Спешит к Оракулу.

Я останавливаюсь:

– Ноа, мне тоже надо тебе кое-что рассказать. – Он поворачивается, и я начинаю – иначе никак. – У меня есть опасение, что, когда я признаюсь, ты навсегда перестанешь со мной разговаривать, так что я для начала скажу, что мне очень стыдно. Мне следовало рассказать об этом давно, но я боялась, что навсегда тебя потеряю. – Я опускаю глаза. – Я до сих пор люблю тебя больше всех на свете. И всегда буду любить.

– Что такое? – спрашивает он.

Я должна беречь брата, напоминаю я себе, а потом говорю: