Я как одержимый кидаюсь к альбому, перелистываю страницы и отыскиваю его, конечную версию. Вкладываю ему в руки и слежу за тем, как его взгляд мечется вверх-вниз, вверх-вниз. У меня уже жар начался от попыток понять, нравится ему или нет. Не могу сказать. Тогда я пытаюсь увидеть рисунок его глазами, и меня охватывает чувство ох-убейте-меня-сейчас-же. Я нарисовал, как Брайен на полной скорости сталкивается с волшебной стеной. Это совершенно не похоже на портреты ребят из школы. Я вдруг с ужасом понимаю, что друзей так не рисуют. У меня начинает идти кругом голова. Каждая линия и каждый угол кричат о том, как он мне нравится. Такое ощущение, что меня замотали пищевой пленкой, и я не могу пошевелиться. А он все так и молчит. Ни слова не сказал!
Жалко, что я не конь.
– Тебе это, в общем, и не должно нравиться, – наконец говорю я, пытаясь забрать альбом. У меня взрывается мозг. – Ничего такого тут нет. Я всех рисую, – никак не могу заткнуться я. – И всё. Даже жуков-навозников, и картошку, и плывущие бревна, и горки земли, и пни секвой и…
– Ты шутишь? – перебивает Брайен, не отдавая альбом. Теперь его черед краснеть. – Мне страшно нравится. – Он смолкает. Я смотрю, как он дышит. Учащенно. – Я тут, блин, как северное сияние. – Я не знаю, что это такое, но по его голосу ясно, что очень крутая штука.
У меня в груди включается какая-то электроцепь. О существовании которой я даже не подозревал.
– Я так рад, что я не конь!
И я понимаю, что сказал это вслух, и Брайен спрашивает:
– Что?
– Ничего, – говорю я, – ничего. – Я пытаюсь успокоиться, перестать улыбаться. У неба всегда был такой оттенок цвета фуксии?
А он искренне смеется, как вчера:
– Чувак, я никого страннее тебя в жизни не видел. Ты вправду сказал, что рад, что ты не конь?
– Нет, – я пытаюсь не ржать, но не могу, – я сказал…
Но, прежде чем я успеваю добавить что-то еще, в нашу идиллию врывается чужой голос.
– Какая романтика! – И я тут же замираю, сразу поняв, что это за гиппопотамоголовый гад-насмешник. Я точно уверен, что он установил на мне какой-то прибор для слежения – другого объяснения нет.
И с ним этот орангутанг. Йети. Но хотя бы Зефира нет.
– Пузырь, купаться пора! – объявляет Фрай.
По этому сигналу мне полагается удирать на противоположный край света.
НАДО БЕЖАТЬ, телепатирую я Брайену.
Но смотрю на него и вижу, что он сделал каменное лицо, и понимаю, что убегать – не его способ. А это
А потом кричу:
– Пошли в жопу, социопаты сортирные! – только вместо этого полнейшая тишина. Поэтому я замахиваюсь на них горной грядой. Но они и не шевелятся.
Я всецело сосредотачиваюсь на одном желании:
Фрай переключается с меня на него. Ухмыляется.
– Отличная шляпа.
– Спасибо, – невозмутимо отвечает Брайен, словно он – хозяин всего Северного полушария. Он, ясное дело, не сломанный зонт. Видно, что он этих мусороголовых говноедов нисколько не боится.
Фрай вскидывает бровь, и его гигантский сальный лоб превращается в рельефную карту. Брайен вызвал интерес этого психопата. Отлично. Я рассматриваю Йети, этот кусок бетона в бейсболке с лого «Джайентс». Руки глубоко утоплены в карманах толстовки. Через ткань они похожи на гранаты. Я оцениваю толщину его правого запястья, заметив, что его кулак, наверное, больше всего моего лица. Меня до этого по-настоящему еще не били, только толкали. И я представляю, как это будет, как от удара у меня из черепа повылетают все картины.
– Чо, педики, на пикник устроились? – обращается Фрай к Брайену. У меня напрягаются все мышцы.
Брайен медленно поднимается.
– Даю тебе возможность извиниться, – говорит он Фраю спокойным, ледяным тоном, а глаза – полная ему противоположность. Стоя на каменной лодке, он кажется на несколько десятков сантиметров выше, и он смотрит на всех нас сверху вниз. Сбоку у него висит тяжелая сумка с метеоритами. Мне надо бы встать, но у меня нет ног.
– За что извиняться? – спрашивает Фрай. – За то, что вас, педиков, педиками назвал?
Йети смеется. Что земля трясется. Даже в Тайбэе.
Видно, что Фрай взбодрился – тут ему никто перечить не смеет, в особенности никто из неудачников помладше, кого он обзывал педиками и жопами с того самого момента, как у нас появились уши.
– Ты это смешным находишь? – продолжает Брайен. – Я что-то нет. – Он делает шаг назад и оказывается еще выше. Он превращается в кого-то другого, вроде бы в Дарта Вейдера. Сферу спокойствия он убрал обратно в палец и стал похож на существо, которое ест человеческую печень. Пассерованную с глазами и кончиками пальцев ног.
От него волнами исходит ненависть.
