Я провожу рукой по его волосам, наконец-то, наконец-то, а потом притягиваю его голову к себе и целую его так крепко, что мы сталкиваемся зубами, как сталкиваются планеты, и теперь я целую его за все те разы, что мы упустили за лето. И я в совершенстве знаю, как это делать, как прикусить его губу, чтобы он задрожал всем телом, как прошептать его имя, чтобы он выпустил в меня стон, как заставить его запрокинуть голову, что сделать, чтобы изогнулся его позвоночник, чтобы он застонал сквозь зубы. И даже когда я целую его, и целую, и целую, мне хочется целовать его, и целовать, и целовать еще больше, и больше, и больше, как будто мне никогда не будет достаточно, как будто я никогда не смогу насытиться.
– Мы стали ими, – думаю/говорю я, на миг остановившись, чтобы перевести дыхание, чтобы вернуться к жизни, наши губы всего в нескольких сантиметрах друг от друга, а лбами мы касаемся.
– Кем? – хрипло спрашивает Брайен. И от этого у меня в крови немедленно начинаются массовые волнения, так что мне не удается рассказать ему о парнях из алькова, которых я видел на вечеринке. Я вместо этого запускаю руки ему под майку, потому что теперь это можно, теперь можно все, о чем я думал, и думал, и думал. Я касаюсь реки его живота, груди и плеч. Брайен едва слышно шепчет «да», и меня всего встряхивает, а от этого встряхивает его, и его руки оказываются под моей майкой, и от их жадных прикосновений я сгораю дотла.
Люблю, думаю я, и думаю, и думаю, и думаю, но не говорю. Не говорю.
Не говорю. Не говорю ему, что люблю.
Но люблю. Люблю его больше всех на свете.
Я закрываю глаза и тону в цвете, открываю и тону в свете, потому что на нас сверху выливают миллиарды и миллиарды ведер со светом.
Вот оно. Это, блин,
И об этом я думаю, когда в нас врезается астероид.
– Никто не должен узнать, – говорит Брайен. – Ни в коем случае.
Я отхожу на шаг назад и смотрю на него. В один миг Брайен превращается в сирену. Весь лес смолкает. Словно не хочет иметь ничего общего с тем, что он только что сказал.
– Это будет конец, – уже спокойнее продолжает он. – Всему. Моей спортивной стипендии в Форрестере. Я второй капитан команды…
Я хочу, чтобы он замолчал. И снова был со мной. Чтобы его лицо выглядело так, как минуту назад, когда я дотронулся до его живота и груди, когда он коснулся рукой моей щеки. Я поднимаю его футболку, потом стягиваю ее через его несмолкающую голову, потом и свою снимаю и делаю шаг к нему, и мы сливаемся в одно целое, ноги с ногами, пах с пахом, голой грудью к голой груди. У Брайена перехватывает дух. Мы идеально сочетаемся. Я целую его медленно и глубоко, до тех пор, пока он не теряет способность говорить что-либо, кроме моего имени.
Он повторяет его еще раз.
И еще.
И мы превращаемся в две зажженные свечи, сплавляющиеся в одну.
– Никто не узнает. Не переживай, – шепчу я, хотя мне плевать, пусть узнает весь мир, мне плевать на все, кроме здесь и сейчас, где мы с ним под открытым небом, и тут раздается гром и вливает дождь.
Я сижу на кровати и рисую Брайена, а он рядышком за столом смотрит метеоритный дождь на каком-то астрономическом сайте, без которого он жить не может. На рисунке звезды с планетами летят из экрана в комнату. Это наша первая встреча после леса, если не считать триллиарда раз, когда я за эти последние дни, включая Рождество, видел его в мечтах. То, что между нами произошло, заполонило каждую клеточку моего мозга. Я едва в состоянии завязать шнурки. Сегодня за завтраком я даже не мог вспомнить, как жевать.
Я начал думать, что он будет прятаться от меня до конца жизни, но уже через несколько минут после того, как тачка его мамы въехала в гараж, сигнализируя о том, что они вернулись из какого-то буддистского центра на севере, он был у моего окна. Сначала я слушал до бесконечности что-то о межгалактическом союзе, а теперь мы ругаемся из-за того, кто хуже отметил Рождество. Брайен ведет себя так, будто того, что между нами было, не было, ну и я тоже. То есть пытаюсь. Сердце у меня больше, чем у синего кита, и ему нужно собственное место на парковке. Уж не говоря про мои два с половиной метра, из-за которых я почти не выходил из душа. Я совершенно чист. Если где наступила засуха, это я виноват.
По сути, я как раз сейчас думаю о душе, о том, как мы с ним там вместе, о том, как струи горячей воды стекают по нашим обнаженным телам, о том, как я прижал бы его к стене, обласкал его всего руками, о том, какие он издавал бы при этом звуки, как запрокинул бы голову и сказал «да», как в лесу, и, мечтая обо всем этом, я рассказываю ему ровным тоном, что мы с Джуд праздновали у папы в отеле, что взяли еды из китайского ресторана и дышали там серым воздухом. Поразительно, сколько всего можно делать одновременно. Поразительно, как то, о чем думаешь, так и остается в мыслях.
