– Они многое забыли, – пояснил их состояние Кощей. – В этом исцеляющее действие Нави. Чтобы начать новый путь, мысли о старом должны исчезнуть!
Я подумала, что Кадваладур, пребывая здесь, тоже может забыть обо всём плохом и, возродившись в новом воплощении, стать счастливым и прожить жизнь с пользой.
– Так я тут шпаргалочки заготовил, – добавил повелитель Нави. – Писари мои по моему приказу события жизни каждого попавшего сюда подробно фиксируют: люблю почитать что-нибудь настоящее, нешаблонное, жизнь ведь лучше писателей порой сюжеты сочиняет.
Кощей подошёл к стене, в которой от его прикосновения обозначились бесконечные стеллажи книг и длинные коридоры между ними. В конце одного из таких коридоров тихо поскрипывали перьями сгорбленные фигуры писарей, склонившихся над закапанными свечным воском столами. Над головами писарей вились уже знакомые мне вороны, передающие информацию, вонзая свои клювы им в темя. Вот оно, мозгоклюйство в чистом виде! Но после этой процедуры писари начинали быстро и неистово скрипеть перьями. Кажется, говоря, что читал Гегеля, Кощей имел в виду полное прочтение его воспоминаний!
– Эй! Любезный! —Повелитель Нави жестом поманил к себе одного из писарей.
Когда тот поднялся с места и двинулся к нам, меня охватил ужас, потому что это существо имело лишь отдалённое сходство с человеком. У него была очень длинная шея, огромные, но совершенно пустые глаза, непривычно высокий рост и просто потрясающая воображение худоба.
– Интересные экземпляры, верно? – спросил Кощей, заметив моё смятение. – Мои творения! Я люблю конструировать на досуге. Согласись, при таком количестве подручного материала поступать иначе – просто преступление, нецелевое использование ресурсов, так сказать! Не бойся, они умеют только записывать важные вещи, а в остальном совершенно безобидные!
Я только покачала головой. Похоже, повелитель Нави не врал, говоря о том, что торгует идеями для писателей. Вполне возможно, что роман «Франкенштейн» Мэри Шелли создала именно по его подсказке. На меня увиденное и осознанное произвело сильное впечатление, а Кощей вальяжно подошёл к писарю и принял из его костлявых рук несколько томов разной толщины.
– Вот! Раздашь народу, чтобы пробелы в памяти восстановили! Разберёшься, поди, какая о ком! – подмигнул мне повелитель Нави, вручив мешок с этой художественной литературой, а потом процедил сквозь зубы, покосившись на Рагне Стигга: – А калику твоему книга без надобности: шибко у него, стервеца, память хорошая, даже завидно!
Мой возлюбленный был единственным, кто сохранил присутствие воли и разума. Я очень боялась, что он ответит на эти подтрунивания Кощея, вызвав гнев повелителя Нави, но Рагне Стигг благоразумно промолчал, вызвав ещё больший интерес Кощея и его главного слуги. Было заметно, что пение Сиринов и общая атмосфера этого мрачного мира угнетающе действовали и на Рагне Стигга, исполнив взор моего возлюбленного неизбывной печалью, которая развеялась только тогда, когда я заключила его в объятия.
– За ней ступайте! – властно молвил повелитель Нави, обращаясь к тем, кого нашли его вороны, и кивнул на меня.
В его мрачном взгляде нет-нет да и вспыхивали весёлые смешинки. Ворон Воронович что-то тихо прокаркал ему на ухо, всё так же пристально глядя на меня, но Кощей отрицательно покачал головой.
– И берегитесь наперёд: второй раз ко мне попадёте – не выпущу! – добавил он и жестом позволил нам удалиться, а затем и сам исчез, растворившись в воздухе.
Запендяйцы приготовились послушно последовать за мной, а я не знала, куда идти, и спросить-то не у кого! Кощей уже удалился из тронного зала, а его слуги разлетелись в окна. Точно: окна! Идея пришла мгновенно. Я подошла к окну и посмотрела вдаль, пытаясь увидеть за мглой и мраком Нави что-то такое, что могло служить ориентиром. Вглядываться пришлось долго: окон было очень много. Наконец в одном из них у самой кромки горизонта вспыхнуло нечто близкое, родное и светлое: это была груша – дерево моей любви (а может быть, Древо Жизни?).
Переход в Явь прошёл как во сне. Мы некоторое время шли по просторам Нави. Сначала я пыталась идти по тропам, но они то появлялись у меня под ногами, то исчезали, норовя привести обратно во дворец к Кощею. Поэтому приходилось двигаться не разбирая дороги, туда, где в далёкой дали виднелось дерево моей любви. Чёрное солнце пекло нещадно, как самое настоящее полуденное, и этот «курорт» постепенно выматывал, отнимая все силы. По пути нам временами встречались те, кто остался в Нави без возможности вернуться. Их силуэты казались размытыми, словно постепенно развоплощались, испаряясь под влиянием лучей чёрного солнца. Иногда я слышала голоса этих несчастных, просящих о помощи, но помочь им уже было нельзя. К тому же Навь сама по себе не была средоточием зла, скорее, это было место, где каждому давалась возможность измениться, но до понимания этого факта нужно было дойти, и путь это был неблизкий.