– Мы живем в свободной стране, сэр. Пишите или не пишите, как вам будет угодно. Но позвольте привести вам один довод. Одно дело, если Джек какое-либо чужеземное чудовище, безумный русский или еврей, один из
– Я подумаю, – сказал я.
Прошло двадцать четыре года, и я наконец принял решение.
Домой к профессору я проник уже далеко за полночь. Ключей у меня не было, ибо кто стал бы обыскивать то, что от него осталось? Однако когда я толкнул дверь, она открылась, и я постоял в прихожей, прислушиваясь. Если домохозяйка-шотландка и была дома, она крепко спала. Я осторожно поднялся по лестнице и направился в кабинет.
Я не осмелился зажечь свечу или включить газовый светильник. Но вскоре мои глаза привыкли к темноте, а то, что я не мог рассмотреть в деталях, я видел в своей памяти. Я вспомнил все те приспособления, которые профессор разработал, чтобы помочь ближним устранить всевозможные дефекты речи, будь то ужасный просторечный говор, навечно приковывающий человека к общественному дну, или заикание, вынуждающее человека кулдыкать, словно индюк, чтобы произнести самую простейшую фразу. Такое благородное призвание, и так извращенно преданное.
Я подошел к письменному столу. Все ящики легко выдвинулись, за исключением одного, но я вставил в щель отвертку, прихваченную как раз ради такого случая, поднажал, чувствуя, как расщепляется дерево, и открыл ящик. Внутри ничего, кроме одной толстой тетради.
Взяв тетрадь, я подошел к окну и в тусклом свете газового фонаря на Уимпол-стрит разглядел, что это дневник, с датами перед каждой записью. Не требовалось быть гением, чтобы сообразить, что даты соответствуют убийствам.
«Когда я перере́зал женщине горло, ее глаза отразили не боль, не страх, а сильное смятение. Воистину ни одно живое существо не способно постичь свой собственный уход из бытия».
Вот так начинался этот дневник.
Пролистав его, я нашел описания всех убийств, Полли, Энни, Долговязой Лиз, Кейт и, наконец, самое ужасное, Мэри Джейн. Воистину, самая настоящая поэма смерти! В тетрадь были вложены четыре письма, судя по всему, от какой-то несчастной девушки ее матери. Позднее я узнал, кто была эта девушка.
Свернув тетрадь в трубку, я сунул ее в карман сюртука и быстро покинул дом.
Ночь стояла ясная и морозная. Я не стал искать кэб, а прошел пешком полторы мили до дома своей матери, размышляя над тем, что делать дальше. С этим дневником весь мир был у меня в руках. Я мог обнародовать, опубликовать его и стать богатым, знаменитым, влиятельным, богоподобным, если угодно.
Однако на меня давили слова подполковника Вудраффа. И вот мое решение: я оставлю тетрадь в своем имении, и если она увидит свет, это будет всецело на совести моих потомков.
С другой стороны, я преподнес себе подарок. Покрутив этот сюжет в голове, я решил им заняться. Искусство порождается жизнью, в противном случае от него нет никакого толка; все это произошло со мной, следовательно, я имею полное право воспользоваться этим, даже если мне придется втиснуть все в комедию, чтобы избежать черного подтекста. Я воспользуюсь персонажами, основными фактами, но оставлю в стороне кровавую бойню. Очищенная от всего лишнего, это будет история о честолюбии, интеллектуальном тщеславии и даже несгибаемой воле, но также о мужестве, благородстве несчастных, солдатской мудрости. Мой рассказ закончится задолго до того, как начнутся убийства, и по крайней мере для меня он объяснит, как такое могло произойти. Но больше не поймет никто. Я назову его «Пигмалион».
Что касается Дэйра, он лежит в тоннеле, никем не потревоженный, если только тоннель под клубом анархистов не был вскрыт в ходе какого-нибудь очередного строительства, ведущегося в Лондоне. Этого я не знаю. Шумиха по поводу исчезновения профессора утихла довольно быстро, и, похоже, все о нем забыли, даже несмотря на то что Джек, творение его рук, не умрет никогда. Но это обман, пирожное, брошенное народу, так что какая тут разница?
