Серо-зеленые глаза художника остановились на лице Акселя, и тот впервые подумал, что сумасшествие этого человека слишком близко и явно, чтобы полностью исключать невозможный сценарий. При упоминании фамилии профессора Мун изменился в лице. Он стал одновременно холодным и мечтательным. Его глаза потемнели, зрачки чуть сузились вопреки наркотическому опьянению, губы сжались. Он будто пережил заново что-то ужасное. Или прекрасное. Воспоминания молодости.
– Штерн – гений, – наконец проговорил художник. – Я не встречал таких людей ни до, ни после. Он живет вне времени и реальности. Он видит миры во снах, а потом изображает их с поразительной точностью. Он рассказывает истории, в которые невозможно поверить, но ты смотришь на его картины и понимаешь: он действительно это переживал. Я влюбился в его творчество случайно. Увидел небольшую работу на выставке в Треверберге. Тогда впервые в нашем городе показали мистические картины. Штерн выставил портрет демоницы. Ужасно-прекрасной женщины с синими глазами, тонкой кожей и белым лицом. Ее пальцы до третьей фаланги были обагрены кровью, губы приоткрылись, обнажая зубы, а в глазах застыло обещание. Картина называлась «Лилит», и я подумал лишь о том, что готов отдать жизнь за то, чтобы когда-нибудь научиться так рисовать. Тогда у меня не было денег, чтобы купить картину. Я приходил на выставку каждый день, чтобы на нее насмотреться. Меня поражали тончайшие мазки, уникальная игра света и тени. Но больше другого я смотрел в глаза. Знаете, у Теодоры иногда бывает ровно такой же взгляд…
– И вы решили поступить в Вену? – мягко спросил детектив, игнорируя пассаж про мисс Рихтер.
– Да. Я узнал, что Штерн преподает, заработал денег на билет и приехал к нему. Академия меня приняла и выделила общежитие. А уже через полгода я продал свою первую картину. К концу обучения у меня было достаточно денег, чтобы купить этот дом и начать строить для других.
– Как профессор вел занятия?
Мун удивленно развел руками.
– А он их не вел. На всех занятиях он просто рисовал вместе с нами. Иногда ходил по рядам, поправлял огрехи на наших картинах. Лично он практически ни с кем не общался. Поймите, он не теоретик. Теорию преподавали другие, и мало кто из нас ходил на нее первые пару лет обучения. Штерн показывал, как работать. Он вдохновлял своим примером. И лучшие работы он выставлял наравне со своими. Именно с его подачи продались мои картины. И ему я благодарен за легкий старт.
– Точно ли легкий? – задал новый вопрос Аксель, чуть наклонив голову. Художник помолчал, изучая его лицо.
– У меня легче многих, поверьте, детектив.
– Поясните?
Сэм встал, подошел к плите и обернулся. Его волнение пульсировало в воздухе, но сложно было сказать, с чем именно оно связано. Художник выглядел озадаченным.
– Он помог мне продать первую картину. И вторую. А в выпускной работе третьего года дал совет, который превратил ее в шедевр. Она ушла за полмиллиона долларов, что казалось нереальным в то время. Даже сейчас эта сумма весома, если говорить о проходных работах.
– Он стал вашим… директором?
– Нет. Он помогал своим ученикам. Не только мне.
– Хорошо. Можете что-то добавить про профессора?
– Он мрачный тип. И он гений.
– А в чем заключается его гениальность?
Аксель положил ладони на стол, не скрещивая их, и подался вперед. Его лицо было приветливым, взгляд – спокойным, поза – открытой, но Сэм, казалось, сжался. Художник вернулся к столу, сел, поправил рукава рубашки и наконец снова взглянул на детектива. Его глаза стали прозрачными, кристально чистыми и определенно честными. Впечатление портили лишь расширенные зрачки.
– Вы не художник и далеки от живописи, детектив Грин. Я не смогу объяснить вам, в чем именно заключается его гениальность помимо того, что уже сказал. Этого человека окружает аура творчества, темная, мощная, всепоглощающая. И он подбирает себе в ученики тех, кто способен существовать с ним в одном пространстве. Нужно уметь отключаться от реальности и ловить высшие или низшие, как хотите, слои времени, чтобы увидеть то самое мгновение, которое отразишь на холсте. Гениальна не просто его техника – техникой в наше время сложно кого-то удивить. Гениально то, что он рисует. Вы попадаете в другой мир. И вам кажется, что этот мир совсем рядом, он уже проник в реальность и уже смешался с твоей жизнью. На его картинах свет и тень. Реальность и то, что лежит за ней. И это не кошмары. Это просто альтернатива, которую мало кто из нас осмысленно допускает, но которую внутри себя признают все.
– То есть вас поразила не техника. Вы пошли учиться к нему не ради передачи мастерства. Вас поразил его мир? – тихо спросил Аксель.
– Да, детектив. Я был юн и неопытен. И вряд ли состоялся бы как художник. Но я влюбился в его мир и захотел создать свой. Вы же знаете, что мои картины объединены в серии по мирам?
– Слышал об этом, но не вдавался в подробности.
Художник поджал губы, но решил тему не развивать.
– Может быть, когда-нибудь я вам про это расскажу. Мы создаем такие же сложные вещи, как писатели.
Аксель медленно кивнул.
