Я – Шарлотта Симмонс полностью

Шарлотта лежала, губы ее были полуоткрыты, а мозг лихорадочно работал, подыскивая правильный – можно подумать, у нее есть выбор, – вариант ответа. И наконец ей удалось заставить себя выдавить одно короткое слово:

– Да.

– Ну тогда я буду аккуратно, потихоньку, – заверил ее Хойт.

На его лице появилась новая, не такая, как прежде, улыбка, словно говорившая: «Не-бойся-больно-не-будет-ни-капельки». Это была улыбка… даже не врача, а какого-то знахаря, чья преданность делу сохранения ее здоровья и преодолению всех испытаний гораздо глубже, чем формальная клятва Гиппократа: «Главное – не навредить».

– Все будет нормально. Бояться нечего. Я так давно этого хотел. Не волнуйся, все будет хорошо. Я обещаю.

Эта улыбка! Шарлотта внезапно озаботилась вопросом протокольной вежливости. А что будет, если она возьмет и вдруг решительно скажет ему «нет» – вот сейчас? На что это будет похоже, допустимо ли это после того, как она позволила ему зайти так далеко? На что это будет похоже – и разве не об этом ее предупреждала Мими, да и другие, говоря о приемах, устраиваемых на выезде? Хойт ведь, наверное, обидится – обидится, рассердится, а потом просто разозлится – и будет прав, если назовет ее стервой? Может ли Шарлотта допустить, чтобы ее считали стервой, которая раздразнила парня, завела его – да, завела, – завела, довела до точки кипения, а теперь лежит здесь голая, с раздвинутыми ногами, и при этом машет пальчиком и говорит: «Нет-нет-нет-не-ет»? Господи, на что это будет похоже – если Шарлотта Симмонс предстанет в таком свете? Да ее просто похоронят на задворках Дьюпонта и напишут на могиле: «Неудачница, стерва, ханжа и святоша». Все кончится, все оборвется, о ней забудут навсегда – о ней, Шарлотте Симмонс, которая могла иметь все! «Да Хойт же весь горит! Он хочет заняться со мной любовью… он любит меня!..»

::::::: Сильная приливная волна, цунами, ураган Сомнений::::::: «Но ведь нельзя… не могу я»:::::::

…И снова, снова молния в мозгу: «Может быть, он действительно меня любит! Может быть, после этого мы будем вместе… вы еще посмотрите, Мими и Беттина… и Беверли… я еще услышу, как они будут зубами скрипеть от зависти… и еще: я теперь тоже буду знать, как это бывает… больше не придется прятать глаза и стыдливо замолкать, когда люди заводят разговор об этом…»

::::::: стараться не смотреть на него::::::: презерватив, огромный молоток::::::: снова прилив, цунами, ураган::::::: Сомнения::::::: потянуть время::::::: нужно что-то решить::::::: да что тут решишь!::::::: «Послушай, Хойт::::::: подожди, подожди минутку, хорошо?»:::::::

Она не успела сказать ни «Послушай», ни «Хорошо», ни «Подожди», вообще ничего, а он уже попытался вонзить в нее свой молоток – неудачно. Еще одна попытка: Хойт даже зарычал.

Не получилось. А в Шарлотте уже поднялась волна боли. Еще одна попытка. Не получилось. Больно. Он не останавливается ни на мгновение. Его член работает настойчиво и ритмично, как таран, пробивающий крепостную стену. Еще один толчок, еще один удар, и он – там. Шарлотта вскрикнула от боли, а еще больше, чем от боли, – от удивления, а главное – от обиды. Как же так – эта здоровенная штука пролезла туда, внутрь нее… в глубину ее тела! – обида, обида! – и не только осталась там, а еще и двигается – взад-вперед, взад-вперед…

– О-о! – Обида, обида!

Хойт и его штука на миг остановились:

– Ты как – в порядке?

– М-м-м-м… – пробормотала Шарлотта.

На глазах у нее выступили слезы, и ей хотелось сказать: «НЕТ, НЕ В ПОРЯДКЕ! МНЕ БОЛЬНО, БОЛЬНО, БОЛЬНО, БОЛЬНО»… Но он все продолжал двигаться, взад-вперед, туда-обратно. БОЛЬНО БОЛЬНО. Звериный рык, рык и хрипы. Она попыталась заглянуть Хойту в лицо и сквозь пелену слез увидела, что его глаза закрыты. Он потел, рычал, закусывал нижнюю губу. Сейчас Шарлотта уже не могла остановить его, не могла даже попросить его двигаться помедленней, хотя бы потому… потому что она сама хотела увидеть на его лице это удовольствие пополам с болью, она хотела этого с самого начала, и сейчас она ни за что не позволила бы себе испортить парню эти мгновения. Она была уверена, что в этот миг обладания она была для него всем миром, а Хойт становился… он принадлежал ей, Шарлотте Симмонс, весь до последней частицы тела, до последней молекулы.

Движения Хойта становились все быстрее и быстрее. Раз-раз-раз-раз – ее тело вздрагивает вздрагивает вздрагивает вздрагивает вздрагивает и дергается дергается дергается дергается дергается от его толчков толчков толчков толчков толчков его веки сжимаются его лицо краснеет зубы скрипят скрипят скрипят скрипят скрипят челюсти сжимаются сжимаются сжимаются сжимаются сжимаются из глубины его горла вырывается какое-то хриплое хрюканье хрюканье хрюканье хрюканье хрюканье он наконец он издает громкий, долгий, не то блаженный, не то рожденный болью стон – и наконец его мышцы начинают расслабляться, и он лежит наполовину на боку, наполовину еще на ней.