Ужасно, это все ужасно – но ведь нельзя же вечно сидеть голой на краю кровати. Ее трусики – мокрый, скомканный клочок ткани – валялись в ногах кровати. Грязные? Ну и что, какое это теперь имеет значение? Она натянула их себе на ноги, все еще сидя, но чтобы надеть их полностью, нужно было встать. Сделать это было намного труднее, чем обычно, но, по крайней мере, ей все-таки удалось удержать равновесие и не свалиться обратно на кровать. Голова была невыносимо тяжелая, Шарлотта ощутила боль где-то за глазами; мозг как будто куда-то сдвинулся. Она почувствовала, что может просто потерять сознание. Этого еще не хватало! Она снова села на кровать и опустила голову к коленям. Ничего, ничего, сейчас все пройдет. Поболит, поболит и перестанет. Главное – не терять сознание. Главное – не вырубиться.
Резкий, оглушительный стук в дверь.
– Эй, чувак, ты там? Открывай давай, мне тоже комната нужна!
Это был Джулиан.
Не рискуя больше вставать, Шарлотта дотянулась до смятого, скомканного платья – а это еще что? – да, лифчик; то и другое валялось в изголовье кровати. Как могла быстро, она надела лифчик, застегнула его и стала отчаянно пытаться распутать едва ли не завязавшееся узлом платье… судорожно стараясь найти подол, чтобы натянуть его через голову.
К ее ужасу, Хойт, уже в рубашке, брюках, носках и даже туфлях, отодвинул засов, отпер замок, распахнул дверь и, сделав широкий приветственный жест, спросил:
– Ну чего шумим, братан?
С этими словами он впустил Джулиана, а за ним вошла… нет, вовсе не Николь, а Глория – девушка Ай-Пи.
Вошедшие, как ни в чем не бывало, бросили короткий взгляд на Шарлотту, но при этом ничего не сказали и даже не кивнули ей. Сама же она была готова умереть со стыда. Последняя отчаянная попытка – и вот наконец мятое платье скользнуло по ее плечам и прикрыло наготу.
Джулиан, сально улыбнувшись, поинтересовался у Хойта:
– Надеюсь, мы не очень не вовремя?
– Да брось ты. – Хойт махнул рукой и столь же похабно, двусмысленно усмехнулся: – Мы тут как раз решили догнаться. Будете с нами?
Не дожидаясь ответа, он шагнул к бюро и плеснул водки в два стаканчика, один из которых протянул Джулиану. Глория пока что стояла у дверей и молчала. Тем не менее по тому, как она держалась, по ее позе, по расправленным плечам, гордо выставленной впереди груди было видно, что гостья вовсе не стесняется и не собирается тушеваться. Чего стоила одна ее улыбка – манящая и похотливая улыбка на чувственных губах. Отхлебнув из стакана, Хойт протянул его Глории, при этом он как бы невзначай подмигнул и улыбнулся ей. Нет-нет, в этой улыбке не было ничего особенного, она была просто приятельской: на, мол, держи, выпей, – но все же это была улыбка. А ведь с тех пор, как все произошло… Только сейчас до Шарлотты стало доходить, что с момента появления Джулиана и Глории Хойт вспомнил о ее существовании всего один раз, сообщив, что «они как раз собирались догнаться». Больше – ни слова, ни жеста, ни даже какой-нибудь, пусть недовольной гримасы. Пораженная, Шарлотта сидела на краю кровати, отказываясь верить в то, что происходило у нее на глазах, не в силах двигаться. Но потом почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза, поспешно вскочила с кровати и бегом – да-да, буквально бегом – проскочила мимо всех троих, всего в считанных дюймах от них, по узкому проходу между кроватями и бюро – другого пути не было, – стараясь во что бы то ни стало успеть, успеть добраться до ванной, чтобы окончательно не сломаться и не разрыдаться прямо у них на глазах. Последнее, что она услышала перед тем, как захлопнуть за собой дверь ванной, были слова Джулиана:
– О-о-о… как все запущено…
Вся ванная была завалена мокрыми полотенцами – большими и маленькими, для душа, для рук и для ног. Они валялись и висели повсюду: на полу, на краю ванны, на крючках, на занавеске для душа. Даже через закрытую дверь Шарлотта слышала, как Хойт и Джулиан со смехом обсуждают какую-то девицу –
