В темноте его безумие казалось еще более опасным, а хриплый акцент — еще более угрожающим.
— Если ты хоть еще раз попытаешься высунуть нос из моего лагеря, то пойдешь на корм акулам за компанию со своим смазливым ушлепком, тебе ясно, сука?
— О, будь уверен, Ваас… — я нагло усмехнулась в лицо пирату, — Я сбегу с ним при первой же возможности!
Это был пик. Больше Монтенегро не был намерен терпеть мое хамство и неповиновение. Слишком много он делал мне поблажек. Слишком много сдерживал свой гнев, который привык выплескивать физической силой. Слишком много он позволял какой-то пленнице, малолетней выскочке, чтобы сейчас беситься только от того, что он слышит ее дыхание. Одного лишь чертового факта, что я дышу, для него было достаточно, чтобы ненавидеть все мое существование.
Ваас не хотел мириться с тем, что мое появление в его жизни что-то изменило. К худшему или к лучшему — ему было плевать. Его пугали эти крохотные изменения в своем поведении, в своих мыслях, в своем взгляде на жизнь. Потому что он считал, что все это делает его слабее. А ему ни в коем случае нельзя становиться слабым. Ваас не хотел меняться. За эти десять лет, что он пробыл главарем пиратов, Ваас привык быть бездушным ублюдком, который одним ударом в челюсть затыкает любую дерзость в свою сторону. Он привык реагировать сарказмом и ироничной улыбкой на угрозы и направленное ему в лоб дуло пистолета. Он привык разговаривать со своими пленниками перед их неизбежной казнью, привык филосовствовать и говорить о безумии…
Однако с моим прибытием на Рук Айленд его жизнь пошла вверх дном. Ваас менялся. И вместе с ним менялись его поступки, порой не понятные даже ему самому… Ваас не привык щадить. Никого из «возвратов» пират не оставлял в живых — он выстраивал их в ряд на эшафоте на всеобщее обозрение, чтобы обвинить в их смерти семью, а затем пустить всем по пуле в череп. И я когда-то должна была стоять на коленях среди них и уже давно гнить под землей… Если бы пират вдруг не решил подарить мне шанс на новую жизнь. Да, далеко не сахарную, далеко не счастливую, но все же жизнь. Ведь когда ты жив, у тебя явно еще остается надежда на спасение, нежели когда ты мертв и высшие силы уже сами определили твое место, в раю или же в аду. Почему Ваас так поступил? Скорее всего, его просто достала эта однообразная жизнь, захотелось повеселиться. А я лишь словила джекпот…
Ваас никогда не покупал пленников. Да и на кой черт они ему вообще сдались? Здесь и так все принадлежат ему, и шлюху он может снять себе по щелчку пальцев. Зачем ему держать возле себя человека, если он не привык доверять кому-либо? И тем не менее, он отказался от круглой суммы, которую за меня был готов заплатить покупатель, пристрелил к чертовой матери его шестерку и сам выкупил меня…
Сомневаюсь, что Ваас был любителем делить свою постель с каждой встречной, не важно, будь она местной проституткой или же смазливой пленницей. Может, пират и развлекался здесь с разными девицами, в том числе и с Крис, но что-то мне подсказывало, что спать они здесь не оставались. Слишком уж Монтенегро производил впечатление человека, привыкшего к одиночеству и любящего как можно больше личного пространства…
А вот в чем я точно не сомневалась, так это в том, что Ваас не привык ни с кем обсуждать свое прошлое и семью. Да, он мог пару раз вбросить своим пленникам что-нибудь о семье, однако делиться какими-то внутренними переживаниями и воспоминаниями он не то, что не собирался — он не желал. Я была уверена в этом, так как своими глазами видела, как тяжело даются откровения этому человеку. И тем не менее, с каждым днем мы все чаще вспоминали о его прошлом, в особенности, о сестре. И вот почему…
Ваас не привык привязываться к людям. Он сам топил за то, что привязанность — это изнутри пожирающая слабость. Он рассказывал, что его сестра именно такая — бездушная, лицемерная, что она пользуется людьми, а не привязывается к ним, и это делает ее очень сильной. Он и себя считал таким. До тех пор, пока в его жизни не появилась я. Да, Монтенегро привязался, глупо было бы это отрицать, так как ответ тут лежал на поверхности. Конечно, у Вааса своеобразная привязанность, я бы справедливо назвала ее садистской и никому не пожелала бы. И тем не менее, его поведение и мысли теперь стали зависеть не только от него самого, но и от меня: буквально от каждого моего слова, каждого моего шага и действия.
« — Я смотрю на тебя и вижу себя…»
« — Ты — это я, а я — это ты.»
Я ступила на путь воина. И Ваас разглядел в этом молодом «воине», который наивно верит в искренность своих близких людей, который готов пойти на все ради них, но который все еще остается ранимым и беззащитным внутри, нуждающимся в одобрении и поддержке, себя — того, кем он был много-много лет назад. И если бы я не сбежала в тот роковой день из его лагеря, если бы не попала к ракъят и не встретила бы Денниса, который наставил меня на путь воина…
Нихуя бы Ваас не привязался ко мне. Пустил бы пулю в голову, как и всем здесь. И продолжил бы свое никчемное существование…
