Вскоре, как и обещал Ваас, щелочь пробралась в глубокие и наиболее чувствительные подкожные слои — никогда прежде я не испытывала подобной боли. По инерции я одернула обожженную руку, но, разумеется, вполне ожидавший этого главарь пиратов не позволил мне вырваться, вцепившись в мое запястье мертвой хваткой. Он не задумываясь продолжал эту пытку, равнодушно слушая, как я кричу в кляп, согнувшись в три погибели прямо возле него. А может, он вообще нихера не слышал в тот момент: его внимательный взгляд был прикован исключительно к гребаному рисунку на моей руке, который медленно терял свой цвет и очертания, превращаясь в покрасневший, обожженный слой кожи…
Да, Монтенегро определенно не ебали мои жалостливые стоны и слезы. Все, что ему было нужно — свести наконец это чертово татау.
Решившись поднять мокрые глаза на свою руку, я тут же отвернулась, сдерживая рвотный рефлекс. Я не понимала, вернее, отказывалась понимать, как Ваас вообще мог так спокойно наблюдать за тем, как щелочь пенится, разъедая мою кожу буквально на глазах. Как моя покрасневшая рука покрывается многочисленными пузырями с какой-то мутноватой жидкостью. Как на ней образуется корка и лопаются сосуды. Я и представить себе не могла, сколько последствий принесла бы подобная пытка, учитывая ее зверство и полную антисанитарию — многочисленные рубцы и шрамы не так пугали меня, как возможные в дальнейшем проблемы с дыханием, сепсис или вообще чертова ампутация руки. А, зная Вааса — он бы и ампутировал без анастезии…
Не помню, сколько продолжался этот ад: мой мозг стер дальнейшие воспоминания, дабы защитить весь организм. Я вернулась в расплывчатую реальность, уже стоя возле грязной раковины и держа изуродованную конечность (по-другому это было не назвать) под напором проточной воды. Где-то за спиной маячил главарь пиратов, периодически бросая на меня безмятежный взгляд и пристально следя за тем, чтобы я не отходила от раковины и не доставала руку из-под воды. Хотя я и пошевелить ей толком не могла: кожа тут же неприятно натягивалась и лопалась, вызывая адскую боль.
Глаза встретились с отражением в непротертом зеркале — на меня смотрела заплаканная девушка, чье лицо было прикрыто прилипшими к нему волосами. Никогда прежде мне не было так чертовски омерзительно смотреть на себя — на такую жалкую и беспомощную, что аж блевать охота. Я с отвращением увела взгляд, склонив голову к раковине — теперь вид изуродованной руки казался мне более приятным, нежели собственное отражение в зеркале.
Все мое тело потряхивало от обиды и гнева, в первую очередь, на саму себя, и уже потом на Монтенегро, который так грубо и жестоко, равнодушно обошелся со мной. Я утерла слезы здоровой рукой, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы, с отвращением рассматривая собственную отекшую руку, на голой поверхности которой до сих чувствовалось неприятное жжение. Ваас оказался прав — от татау действительно ни черта не осталось… впрочем, как и от моей кожи.
— Сколько еще мне так стоять? — я удивилась тому, насколько охрип мой голос.
— Минут 15, amiga, — послышалось за спиной, и я почувствовала тепло мужчины. — Только рукой не тронь, а то еще сильнее эту хуйню вотрешь…
Надо же, я настолько ушла в себя, что даже не почувствовала присутствие пирата настолько близко.
«Татау свела какие-то считанные минуты назад, а уже начала терять навык бдительности. Молодец, что сказать…» — иронично подумала я.
Молчание затянулось, тишину нарушал лишь шум проточной воды, вымывающий остатки щелочи с моей кожи. Ваас продолжал стоять до неприличия близко за моей спиной, сложив руки в карманы. Его дыхание касалось моего затылка, а щетина неприятно щекотала кожу. Я знала, пират уже смотрел не на мою руку: татау там больше не было, а потому все эти ожоги не представляли для него никакого интереса — Ваас смотрел на меня, я чувствовала этот хищный взгляд, рассматривающий черты моего лица через разбитое зеркало, но не решалась ответить на него. Не от страха. От очередной обиды, на которую Монтенегро было глубоко наплевать…
— Нравится? — через силу и предобморочное состояние усмехнулась я, поднимая озлобленный взгляд на мужчину в зеркале. — Я смотрю, теперь ты чертовски доволен, а?
— Ты даже не представляешь, насколько, Mary, — оскалился Ваас.
Он наклонился к моему уху, не прерывая зрительного контакта через зеркало.
— Настолько, что даже не могу налюбоваться тобой, mi querida. Te has vuelto aún más hermosa…
— Такой ты хочешь меня видеть, Ваас? — процедила я уже без тени ухмылки. — Все никак не можешь совладать со своим садистским желанием причинять мне боль? Так любишь слушать и наслаждаться тем, как я каждый раз молю тебя остановиться?
Договорить мне никто не дал — я почувствовала, как на моей талии сжимаются грубые мужские пальцы.
— Обойдемся без лирики, принцесса. Окей? — все так же ухмыляясь, но теперь как-то безмятежно и расслабленно, отрезал Ваас.
