Я – спящая дверь [litres] полностью

Облегчение от их одобрения было столь велико, что Синяя Нить отпустила обрывок, и он, соскользнув с ее пальца, упал на пол. Позже она подобрала его и положила в карман, но, будучи всё еще очень взволнованной, не заметила прилипшей к нему песчинки. Не заметила она этого и на следующий день, когда сплела обрывок с другой синей пряжей и продела в основу. Вместе с песчинкой. Так и сидит она по сей день в прекрасной шпалере, не видимая человеческому глазу, в надежном месте великого творения.

А праздник в тот вечер удался на славу. Синяя Нить танцевала, и так началась известная каждому ребенку история о девочке-ткачихе с короткой стрижкой и синими руками.

Алета вздыхает. Всё время, пока Йозеф описывал события, приключившиеся с Синей Нитью, она боролась с желанием схватить его за грудки, встряхнуть и крикнуть, чтобы он не отвлекался, чтобы придерживался только сюжета о самом себе, чтобы довел его до конца единственным способом, приемлемым для повествования о троице. Конечно, она не разбиралась в нарратологии, но прочла, услышала и увидела достаточно, чтобы понять, что рассказы о Мари-Софи и Лео Лёве были историями матери и отца (вместе с общей для них линией любви), а рассказ о Йозефе был историей сына, и ей казалось, что Йозеф должен отстоять вахту рассказчика до конца, чтобы выполнить обещание, данное самой же историей в отношении собственного завершения, – будь то взлет или падение, честь или позор.

Но теперь Алета признала себя побежденной. Подобно тому, как кости пациента, страдающего синдромом каменного человека, реагируют на удары быстрым образованием нового слоя костной ткани, разум Йозефа сплетал новую историю каждый раз, когда сталкивался с болезненной мыслью или воспоминанием. Например, стремясь придать смысл страданиям и беспомощности, вызванной его состоянием, он, хотя и родился в Исландии в августе тысяча девятьсот шестьдесят второго года, нашел способ перенести свое рождение в самый разгар Холокоста.

Йозеф как-то сказал ей, что каждый человек имеет право на то, чтобы его история была рассказана до конца. А вот сам он сможет рассказать лишь небольшую часть своей собственной.

Найдя в стопке бумаг светло-коричневую папку, перетянутую толстой, в палец толщиной, резинкой, которая хоть и высохла от времени, но всё еще источала тот настоящий резиновый запах, Йозеф достает карту Шлезвиг-Гольштейна и Нижней Саксонии, разворачивает ее, раскладывает у себя на коленях, утыкается узловатым пальцем в Гамбург и оттуда вдоль реки Эльбы тянет линию вверх, между островами Несзанд и Ханскальбзанд, а потом – на северо-запад, к Грюнендайху, мимо Штадерзанда, стоящего на южном берегу к востоку от Штаде, сквозь промзону Бюцфлет и дальше, всю дорогу до Асселер Занд, что к северу от крепости Грауэрорт. Остановившись там, легонько постукивает по карте:

– Город находился здесь, а вот эта крепость была видна из южного окна церковной башни. Я уже рассказывал тебе, что стало с Кюкенштадтом?

– Нет.

– Примерно здесь городок Кюкенштадт стоял до конца июля тысяча девятьсот сорок третьего года, но в одну из ночей, когда союзники проводили операцию «Гоморра», его сровняли с землей. Бомбардировщики, которым не удалось сбросить бомбы на цели в Гамбурге, летели оттуда на северо-запад и избавлялись от тяжелого смертоносного груза в тех местах, которые сверху выглядели как черные пятна болот. Жители Кюкенштадта так хорошо затемнили свой город, что никто из них не выжил, чтобы рассказать другим о его разрушении. Сегодня на этом месте ничего нет…

Карта выглядит изрядно потертой. Палец Йозефа столько раз путешествовал из Гамбурга в Кюкенштадт, что синий цвет Эльбы почти исчез.

– Нет, Йозеф, не рассказывай мне об этом. Я не хочу это слышать…

Танец

Слышно, как раздвигается гигантская складная дверь тьмы, и она отступает перед уже зажженными огнями. Звучат шаги взрослых. Тьма, свет, шаги…