Да, я говорю о смерти Элеоноры. Она буквально сгорела, как свечка! Никто не мог даже предположить такого. — Мы замолкаем, погруженные в печальные мысли о бренности человеческого бытия, а потом Анна продолжает: — У них была настоящая любовь, ну, знаешь, такая, о какой обычно в книжках пишут… к тому же жутко скандальная… Ты ведь знаешь, что Элеонора была учительницей Адриана? — я киваю головой. — Преподавала математику, и мне, девчонке пятнадцати лет — у нас с братом разница в два с половиной года — казалось тогда, что эта их тайная, недозволенная связь необычайно романтична. Я прикрывала их при случае… и втайне завидовала брату, что уж тут скрывать, — тут она тяжело вздыхает. — Это сейчас я понимаю, что долго такое не могло продолжаться и что все тайное рано или поздно становится явным — вот и об их тайных встречах стало известно. Кто-то из учителей заметил Адриана, выходящим из дома учительницы в неурочное время, донес об этом директору… и та задала молодой учительнице прямой вопрос, на который та не смогла… или не захотела солгать, я не знаю. Помню только, как брат тем вечером зашел ко мне в комнату — до этого они с родителями долго кричали друг на друга в гостиной — и положил голову мне на колени (мы всегда были с ним очень близки)… Глаза его странно блестели — я никогда прежде не видела его таким. «Они хотят, чтобы я бросил ее, — простонал он мне в сбившуюся на коленах юбку, — хотят, чтобы и думать о ней забыл, а я не могу…» Когда в тот момент он вскинул на меня свои потемневшие от переполнявших его чувств глаза — я испугалась. Честно. На меня смотрел другой, незнакомый мне человек. «Я люблю ее, Анна, очень люблю… и у нас скоро будет ребенок». Кажется, я тогда вскрикнула от удивления, но тут же прижала ладонь к своим расплывающимся в улыбке губам — я стану тетушкой Анной, невероятно. Я была слишком юна, чтобы оценивать всю картину целиком, — Анна глядит на меня, а я боюсь шелохнуться, чтобы не спугнуть ее откровенность — так и вижу все происходящее, словно в немом кино. — У мамы тогда чуть инфаркт не случился, — продолжает она свой рассказ. — Отец был сдержан в своих эмоциях, но, думаю… почти уверена, тоже был на грани нервного срыва: еще бы, двадцативосьмилетняя учительница с ребенком на руках соблазнила их несовершеннолетнего мальчика, с которого родители буквально пылинки сдували, — Анна невесело усмехается. — Он всегда был умнее меня — учился в школе на одни пятерки. Вундеркинд! И тут на тебе, ниспровержение кумиров всегда болезненно… Не знаю даже, как мы пережили последующие полгода, пока Адриан заканчивал школу и жил редкими встречами со своей возлюбленной, на которую родители только чудом не заявили куда следует… Пожалели ее ребенка, должно быть.
А что было потом? — не выдерживаю я, едва голос Анны затихает до полной тишины. Я непременно должна это знать, иначе просто не усну ночью… Это как отложить книгу на самом интересном месте!
Анна, должно быть, замечает мое нетерпение, потому что улыбается мне какой-то особенной улыбкой, от которой враз теплеет на сердце, а потом спешит удовлетворить мое любопытство:
После оукончания школы Адриан уехал учиться в Мюнхен — родители были рады держать его подальше от Нюрнберга и от Элеоноры, как ты сама понимаешь, только они просчитались… После первого же семестра он приехал на каникулы вместе с Элеонорой, своей новоиспеченной женой, с которой они бувально на днях зарегистрировали брак в мюнхенской мэрии. Та была практически на сносях, с огромным таким животом… и родителям волей-неволей пришлось смириться с этим. Они слишком любили Адриана, чтобы накладывать на него анафему и другие страшные проклятия…
Все это с трудом укладывалось у меня в голове, тем более соотносимое с образом Адриана Зельцера, который уже сформировался в моем сознании. Этот высокий, несколько хмурый мужчина никак не мог быть тем влюбленным подростком, о котором мне рассказывала его сестра… Я качаю головой, как бы рассортировывая новые знания по «полочкам» своего мозга.
Что, не укладывается в голове? — понимающе улыбается Анна. — И я подтверждаю это пожатием плечами. — Сама с трудом узнаю в нынешнем Адриане того юного мальчика с большими влюбленными глазами… Знаешь, Элеонора была идеальной для него, правда: она делала его чуточку раскрепощеннее, бесшабашнее, что ли… Могла заставить его улыбаться — сама видишь, он слишком серьезный, а после ее смерти так еще и… грустный.
Ну, жена, — звучит в этот момент голос ее небритого пирата, — твой чай, должно быть, совсем застыл, или ты решила кормить нашу гостью одними баснями, к которым у тебя особая предрасположенность.
Мы оборачиваемся к мужчинам, стоящим на пороге, и я невольно задерживаю полный жалости взгляд на лице Алексова отца. Тот замечает его и мечет ответный, полный неодобрения взгляд в сторону Анны — догадывается, что мы говорили о нем. Ну и пусть…
