Я – странная петля полностью

И хотя Эйнштейн вел чрезвычайно скромную жизнь, его ответ самому себе (впрочем, насколько мне известно, он никогда не писал таких вдумчивых эссе) был в целом таков: «Да, у меня есть эта странная вера в правильность моего ума. Природа должна быть такой, что бы другие до меня ни говорили. Я почему-то получил возможность заглянуть во внутреннюю логику природы глубже и внимательнее, чем все, кто до меня. Мне несказанно повезло, и, хотя я не присваиваю себе эти результаты, я хочу опубликовать их, чтобы поделиться этим ценным видением с другими».

Парфит куда более осторожен. Для меня его выводы не менее радикальны, чем выводы Эйнштейна (хотя я нахожу слегка натянутой картину, в которой радикальные идеи о невыразимости личностной идентичности приводят к удивительным технологическим последствиям, тогда как идеи Эйнштейна, разумеется, привели), но убежден он в них не так сильно, как, похоже, был убежден Эйнштейн. Он вроде бы уверен в своей системе взглядов, но уверен не до конца. Он не считает, что она покачнется и рухнет, стоит лишь на нее встать, но все же признает, что она может так сделать. Давайте послушаем, как он сам высказывается на эту тему.

[Философ сознания Томас Нагель] однажды заявил, что мы психологически не способны поверить в редукционистские взгляды, даже если они верны. Так что я вкратце рассмотрю аргументы, которые приводил выше, а затем спрошу, могу ли я честно сказать, что верю в собственные выводы. Если я смогу, я буду полагать, что я не единственный; что еще хотя бы несколько человек смогут поверить в истину.

[Несколько страниц спустя] <…> Я рассмотрел главные аргументы в пользу редукционистского взгляда. Считаю ли я, что поверить в них невозможно?

Я считаю так. Я могу поверить в него на интеллектуальном или рефлексивном уровне. Я убежден аргументами в пользу этого взгляда. Но, скорее всего, на каком-то другом уровне у меня всегда будут сомнения <…>

Я подозреваю, что обзор моих аргументов не сможет полностью избавить меня от сомнений. На рефлексивном и интеллектуальном уровнях я буду убежден, что редукционистский взгляд верен. Но на каком-то более глубоком уровне я все еще буду склонен верить в то, что между некоторой будущей личностью, которая является мной и которая является кем-то еще, есть настоящая разница. Что-то подобное происходит, когда я смотрю из окна с верхушки небоскреба. Я знаю, что я в безопасности. Но, глядя вниз с такой головокружительной высоты, я боюсь. Я бы тоже испытывал иррациональный страх, если бы собирался нажать зеленую кнопку.

<…> Трудно быть искренне верным моим редукционистским выводам. Трудно поверить, что личностная идентичность – это не то, что имеет значение. Если завтра кто-то будет в агонии, трудно поверить, что вопрос, могу ли я ощущать эту агонию, не имеет смысла. И трудно поверить, что в шаге от потери сознания может не быть ответа на вопрос: «Я вот-вот умру?»

Должен сказать, что я нахожу готовность Парфита столкнуться со своими сомнениями и поделиться ими с читателями невероятно редкой и удивительно освежающей.

В последнем абзаце, процитированном выше, Парфит отсылает к мысленному эксперименту, придуманному частично философом Бернардом Уильямсом, частично им самим (другими словами, придуманный гибридом Уильямса – Парфита, которого могли бы звать Бернеком Уилфитсом), в котором он собирается пройти особый тип нейрооперации, точный характер которой определяется числовым параметром – а именно, сколько будет переключено рубильников. Что делают индивидуальные рубильники? Каждый из них заменяет одну из черт характера Парфита на другую, которая принадлежит не кому иному, как Наполеону Бонапарту («не кому иному» я здесь понимаю буквально и скоро объясню почему). Например, переключение одного рубильника делает Парфита куда более вспыльчивым, другой убирает невыносимость для него видеть убийства людей, и так далее. Заметьте, что в предыдущем предложении я использовал имя собственное «Парфит» и местоимение «его», которое недвусмысленно указывает на Парфита. Однако главный вопрос в том, законны ли подобные использования. Если дергать рубильники один за другим, все больше превращая Парфита в Наполеона, на каком этапе он – или, точнее, на каком этапе эта медленно мутирующая личность – попросту будет Наполеоном?