Я – странная петля полностью

С течением лет Бах в исполнении Швейцера стал моей сокровенной частью. Я завел еще несколько его пластинок из одной и той же серии, каждая из которых открывала новые глубины космической мудрости (возможно, это звучит претенциозно, но для меня – в самый раз), которая исходила одновременно и от композитора, и от исполнителя.

Конечно же, меня переполняло удовольствие, когда популярность моей книги «Гёдель, Эшер, Бах» некоторым образом связала для музыкального сообщества мое имя с именем Баха (это была большая честь), и в год трехсотлетия Баха, 1985-й, я с радостью поучаствовал в нескольких юбилейных празднествах, включая крошечное мероприятие в сам день рождения, которое я организовал в Анн-Арбор для группы своих студентов и некоторых друзей; его кульминацией стала небольшая огненная буря, вспыхнувшая, когда мы зажгли все 300 свечей на гигантском праздничном торте, который я заказал.

Пятнадцать лет спустя меня неожиданно пригласили в Роверето, Италия, принять участие в памятной церемонии по случаю 250-й годовщины смерти Баха (которая случилась в июле 1750 года), и поскольку я в это время все равно собирался быть в Северной Италии, я охотно согласился. Тем вечером было произнесено несколько памятных речей, а после банкета обещали развлечение – известный вокальный коллектив должен был исполнить несколько произведений Баха (в переложении для небольшого хора). Я знал, что его участники талантливы, и с нетерпением ждал достойного вечера трогательной музыки.

Однако услышал я что-то совсем другое, хоть этого, вероятно, и стоило ожидать: непрерывную демонстрацию безудержной вокальной виртуозности, и ничего кроме. Это было ужасно впечатляюще, но в то же время для меня – ужасно пресно. Самым провальным моментом выступления для меня стал тот, когда певцы взялись за одну из самых глубоких органных фуг Баха – фугу соль-минор, которую еще часто называют «Великой» (BWV 542), произведение, которое я обожал в исполнении Альберта Швейцера за его скромность и непревзойденную глубину чувства. К сожалению, я никогда не забуду, как они принялись за эту медитативную фугу на скорости примерно в два раза больше необходимой и помчались по ней, будто пытались успеть на поезд, щеголяя своими навыками напропалую. Они покачивались на носочках, будто пытались втянуть аудиторию в свой стремительный ритм, и даже щелкали пальцами в такт (сами слова «в такт» звучат смешно в контексте священного повода). Некоторые певцы то и дело сверкали улыбками, обращаясь к слушателям, словно говоря: «Разве мы не классные? Вы вообще слышали, чтобы кто-то пел столько нот в секунду? А эти трели! Разве эта музыка не сексуальна? Надеемся, что вам зашло! И не забывайте, после выступления вы можете купить наши диски!»

Я был ошарашен. Конечно, в мире достаточно места для разных версий исполнения любого произведения, и, конечно, было что-то интересное в скорости и гладкости этого пения, в том, как безупречно они выполняли быстрейшие трели, – это впечатляет в том же смысле, в каком впечатляют инженерные нюансы прекрасных гоночных автомобилей. Но для меня в этом не было ничего о смысле музыки. Ее смысл был вдумчивым и всеобъемлющим, а не вычурным, не показным. Я терпимо отношусь ко множеству разных способов исполнять музыку, но у моего терпения есть пределы, и это значительно выходило за них. Мне мучительно захотелось услышать небезупречную, такую смертную и вдумчивую глубину Альберта Швейцера и его маленького деревенского органа в Грюнсбахе, но тем вечером мне было не суждено. Это был классический случай столкновения святости и богохульства, и он живо отпечатался в моей памяти.

Уже подготавливая эту главу, я обнаружил некоторые очерки самого Швейцера, которые были удивительным эхом (если эхо может предшествовать своей причине!) того трудного вечера в Роверето. Вот что он написал почти сто лет назад об исполнении Баха в его время: