Я – странная петля полностью

Однажды я пытался разобраться, где же я сам провожу границу применимости слова «осознанный» (хотя четкого предела, конечно, нет), и мне пришло в голову, что самым важным фактором было то, можно ли сказать, что у данной сущности есть представление о «друге», пусть даже самое примитивное; о друге, о котором бы она заботилась и который бы заботился о ней. Очевидно, что у детей довольно рано формируются зачатки этого понятия, и также довольно очевидно, что некоторые виды животных – в основном млекопитающие, но не только – обладают довольно развитым ощущением «дружбы».

Ясно, что собаки ощущают определенных людей и собак своими друзьями; возможно, и некоторых других животных тоже. Я не буду пытаться перечислить, какие виды животных кажутся способными обзавестись понятием «дружбы», поскольку это очень туманный вопрос и поскольку вы, как и я, можете с легкостью собрать в голове этот список. Но чем больше я думаю об этом, тем более верным мне это кажется. Так что я, похоже, пришел к неожиданному заключению, что ощущение «Я», которое кажется воплощением эгоизма, на деле возникает тогда и только тогда, когда вместе с ощущением самости появляется ощущение самости других, тех, к кому мы привязаны. Короче говоря, только когда появляется благородство, рождается и эго.

Как сильно это отличается от взглядов большинства философов сознания на природу осознанности! Их взгляд заключается в том, что осознанность следует из обладания так называемым квалиа – что-то вроде первичных ощущений (например, раздражение сетчатки лиловым цветом, звучание средней «до» или вкус каберне совиньон), из которых все «высшие» ощущения выстраиваются снизу вверх. Я же, напротив, вижу высокую абстракцию как порог, на котором из сумрака начинает появляться сознание. Комары могут «переживать» квалиа вкуса крови, но они не осознают этих квалиа, равно как унитазы реагируют на квалиа разных уровней воды, но вовсе их не осознают. Но если бы только у комаров были достаточно большие мозги, которые позволяли бы иметь друзей, они бы осознавали этот великолепный вкус! Увы, бедные комарики с маленьким мозгом из-за своего строения лишены такой возможности.

Но триумф человечества в том, что мы благодаря достаточно сложному мозгу, который позволяет нам дружить и любить, в качестве бонуса получаем способность переживать мир вокруг нас – то есть становимся осознанными. И это вовсе не плохо.

В предыдущих двадцати четырех главах я изо всех сил старался объяснить, что такое «Я». То есть волей-неволей также постарался объяснить, что такое самость, душа, внутренний свет, взгляд от первого лица, внутренний мир, интенциональность и сознание. Задача, конечно, сказочно сложная, но, я надеюсь, мой рассказ звучал убедительно. Впрочем, для некоторых читателей эта история все же могла выглядеть как долгая – жутко долгая, чересчур долгая – сказка. Таким читателям я искренне сочувствую, поскольку признаю, что трудные вопросы еще остались.

Основная проблема, как мне кажется, в том, что когда мы пытаемся понять, что мы такое, мы, будучи духовными созданиями во вселенной из простого вещества, обречены на вечные поиски отгадки собственной природы. Я ярко припоминаю, как еще подростком читал о мозге и впервые в своей жизни был вынужден столкнуться с идеей, что человеческий мозг, в особенности мой собственный, должен быть физической структурой, подчиненной законам физики. Хотя это может вам показаться странным, как и меня сейчас это удивляет, но тогда я был ошарашен.

В двух словах, вот наше затруднение: либо мы верим, что наше сознание – это что-то иное, нежели следствие законов физики, либо мы верим, что это и есть следствие законов физики; но любой выбор ведет нас к неприятным, возможно даже неприемлемым последствиям. В этих заключительных страницах я поставил себе целью столкнуться с этой дилеммой лицом к лицу.

В Главе 22 я обсуждал дуализм – идею, что помимо и сверх физических сущностей, подвластных законам физики, есть Субстанция с заглавной буквы под названием «Сознание», невидимый, неизмеримый, невыявляемый аспект Вселенной, которым обладают одни сущности и не обладают другие. Это представление, очень близкое к традиционному представлению западных религий о «душе», привлекает нас, поскольку согласуется с нашим повседневным опытом, что мир разделен на вещи двух типов: одушевленные и неодушевленные; а также оно дает нам своего рода объяснение того, почему мы ощущаем наш внутренний мир или внутренний свет – с которыми мы так близко знакомы, что отрицать их существование кажется абсурдным, если не невозможным.