Пока я тихо сидел в гостиной, напряженно слушая ласковые ноты этой неизмеримо глубокой медитации, я заметил, что на ковре сидит кузнечик. Сперва я подумал, что он мертв (в конце концов, все кузнечики тоже должны умереть), но, когда я приблизился, он резво отскочил, так что я быстро схватил стеклянную миску со стола, перевернул ее, поймав прыгуна, и осторожно подсунул вниз конверт от пластинки, соорудив для этой стеклянной комнаты пол. Затем я отнес самодельное судно и его крохотного пассажира ко входной двери, открыл ее и позволил кузнечику спрыгнуть в ночную темноту кустов. Только в середине этого мини-самаритянского акта я заметил отклик швейцеровского духа – на самом деле это случилось тогда, когда я подсунул конверт от пластинки, на котором Бен Шан изобразил Швейцера за органом. Вместе с миской получилось так, что кузнечик сидел у Швейцера на руке. Что-то в этом удачном совпадении было очень правильным.
Где-то час спустя я встал, чтобы размяться, и случайно заметил под столом муравья-древоточца – и вновь я выстроил для него свой небольшой корабль и проводил шестиногого друга до двери. Мне показалось любопытным, что все это мини-самаритянство происходило, когда я был так погружен в глубокую духовность Баха и в пацифистские мысли Швейцера о «благоговении перед жизнью».
Вероятно, чтобы разрушить это колдовство, а может, чтобы подчеркнуть мою собственную пограничную линию, я заметил еще одну черную точку, которая знакомыми зигзагами двигалась в воздухе у лампы, и пригляделся получше. Черная точка приземлилась на стол под лампой, и сомнений не осталось: это был комар,
Незадолго до полуночи я прервал свой музыкальный сеанс, чтобы позвонить моей престарелой и больной матери в Калифорнию, поскольку я завел привычку звонить ей каждый день, рассказывать немного семейных новостей и подбадривать ее. После короткого разговора я вернулся к музыке, и, когда заиграла «дорийская» токката и фуга, я обнаружил, что думаю о своем близком друге, который очень любит эту пьесу, и о его сыне, у которого только что обнаружили тревожащее заболевание. Музыка продолжалась, и все мои мысли о любимых и дорогих людях, о пугающей хрупкости человеческой жизни естественным образом смешивались с ней.
Заключительным аккордом стало то, что после полуночи я услышал стук в заднюю дверь (вовсе не заурядное событие в моем доме, уверяю вас!) и пошел посмотреть, кто это. Оказалось, что это был юноша, которого я пару раз встречал: родители выгнали его из дома месяц назад, и он ночевал в парках. Он сказал, что сегодня ночью немного зябко, и попросился поспать в нашей детской. Я быстро обдумал это и, поскольку знал, что моя дочь ему доверяет, пустил его.
Все это, вместе взятое, кажется мне невероятно странным совпадением; все эти чрезвычайно человечные вещи, эти события, связанные с отражением внутренних переживаний других созданий, случились именно тогда, когда я был так сосредоточен на понятиях сострадания и великодушия.
Сострадание, великодушие, благоговение перед жизнью – все эти качества олицетворяет собой Альберт Швейцер, который вдобавок вызывал благоговение своим органным исполнением Баха; но для меня это неслучайно. Кто-то может сказать, что Швейцер и люди его редкого калибра
