Здесь был слышен грохот канонады, но снаряды здесь не взрывались. Значит, цель противника была наша батарея. Издали я услышал тревожное ржание лошадей, я ещё подумал, раз ржут, значит, живые. От этого мне стало как-то легче. Подбежав к лошадям, я увидел, что они целы, но очень напуганы. Я подошёл к ним, взяв под уздцы, легонько хлопал их ладошкой по шее, одним словом, успокаивал. Канонада орудий прекратилась также неожиданно, как и началась. Мы оставили лошадей и побежали, каждый к своей батарее, зная, что там наша помощь точно нужна.
Выбежав из леса, я увидел, что от нашей батареи практически ничего не осталось. Все пушки настолько были разбиты и искорёжены, что годились только на металлолом. Котёл от полевой кухни, в которой варилась каша, валялся в стороне пробитый в нескольких местах. Из всего состава батареи не осталось и половины. Несколько человек было ранено. Вернулся из штаба командир батареи, увидел, что натворил фашист, немного помолчал, опустив голову, затем нам сказал: «Соберите раненых и идите к штабу полка, скоро и я к вам подойду». Мы принялись поднимать раненых, кто мог идти сам, тот шёл, а многих пришлось тащить на себе. Дав нам задание, он направился смотреть, что осталось от его батареи, затем повернулся к нам и спросил: «А лошади-то целы?» Получив утвердительный ответ, он сказал: «Хорошо, хоть здесь повезло, а то пришлось бы пушки на себе тащить». Оставшиеся в живых оказали помощь раненным и потащили их санбат, кого на носилках, а кого на плечах. Пришли санитары и помогли нам оказывать помощь раненым. Когда раненых доставили в санбат, мы со Звягинцевым вернулись за лошадьми. Этой же ночью весь лесной массив, откуда по нам били, окружили наши войска. Там было много артиллерии, танков, катюш и другой военной техники. Затем они начали расстреливать лесной массив, где засел враг.
На следующий день, утром из того леса, наши солдаты вывели очень много солдат власовцев. Их, в сопровождении бойцов с автоматами, куда-то увели. Бойцы, которые участвовали в разгроме этой группировки, говорили, что в лесу убитыми осталось больше чем вывели из леса. Вот такой у меня был последний бой. То, что мы со Звягинцевым и капитаном Журовым остались живы, нам просто повезло, потому что нас, во время обстрела там не было.
Пока отец мне всё это рассказывал, у меня на языке так и вертелось спросить его, правда ли то, что я слышал от бывших фронтовиков во дворе склада нашего Андрея. А слышал я вот что. Рабочие склада, все фронтовики, когда садились перекурить, то, как всегда, у них разговор был о войне. Конечно, война три года назад как закончилась, и поэтому воспоминания были ещё свежи. Каждый из них рассказывал, что у кого и как было на фронте. Мне это было интересно, и я, тринадцатилетний мальчишка, сидел рядом с ними и слушал. Они там рассказывали много о чём, но мне врезалось в память то, как наши бойцы водили пленных немцев в штаб полка, чтобы их там передать, кому следует. Я не знал, как у тато об этом спросить, ведь этот разговор у нас шёл в то время, когда я собирался в армию, кажется, и сам должен понимать что к чему. Но понимать это одно, а знать от очевидца это совсем другое. Но как только отец закончил свой рассказ, я осмелился и у него спросил: «Тато, когда я ещё жил у Андрея и в свободное время работал у него на складе, то от складских рабочих слышал, что тех немцев, которые в конце войны пачками сдавались в плен, конвоиры иногда до штаба полка и не доводили. Так ли это было в вашей батарее или вам фашисты в плен не сдавались?» Отец немного подумал, а затем говорит:
