В Пушкинский музей изобразительного искусства мы ходили первые три года каждый месяц, для студентов билеты были дешевыми. И, приезжая в Ленинград, никогда не пропускали Эрмитаж. Иногда приезжали-то всего на три дня, а ходили туда два раза.
Зиновьев водил нас на Сретенку в мастерскую Неизвестного, ту самую, которая запирается на проволочку, как было сказано в стихотворении «Лейтенант Неизвестный Эрнст» Андрея Вознесенского.
Без всяких сомнений, это гений номер три в моей личной коллекции гениев.
Эти два гения, Зиновьев и Неизвестный, учились вместе на философском факультете[40].
Мне очень понравилось… (Это слабо, будто я — дамочка. Вместе с напряженностью его непрерывной речи это меня потрясло.) Он сравнивал себя с Микеланджело, с Роденом, в свою пользу, конечно, какое мне до этого дело.
Но то, что он задумал, мне было понятно, казалось грандиозно, и исполнение часто было под стать замыслу. Отнюдь не все отскочившие от липа глаза и уши на его скульптурах меня потрясли, многое показалось лишним, не тронули меня и именно те его работы, из-за которых так разорался Хрущев на выставке в Манеже. Однако само понятие скульптор-градостроитель, огромность его планов и вот это «чем дырее дыра, тем рукее рука», но особенно распятья, десятки распятий: Дева с Младенцем в раскрестье, крест, изнутри протыкающий, пронизывающий во все стороны пляшущего Христа, как бы это выразиться… потрясли.
Потом я еще несколько раз ходил к нему, а когда через тридцать лет нашел его мастерскую в Сохо, постучался, он меня не узнал.
Поэтому хоть он и гений, но так коротко.
Стадионы, цирки, концерты, выставки.
Хочу еще о двух любимых московских магазинах. Магазины, вроде, не относятся к культуре, хотя именно эти, только эти немножко относятся.
Во-первых, магазин «Сыр» на Горького. Там был мужик, который резал сыр ножом. Нарезал и клал на весы. Ровно, сколько заказывали. Хоть сто, хоть сто пятьдесят, хоть двести. Ровно. Мы приходили туда поглазеть, пари заключали.
И магазин «Кофе» на Кировской[41]. Он пах на всю улицу. Кофе насыпали в пергаментные кулечки, на которых было приведено несколько рецептов приготовления.
И очередь, самая интеллигентная в Москве.
— Молодой человек, не подскажите ли, я отсюда не вижу, что там в четвертой строке?
— Иомен! Иоменский кофе.
— Йеменский? Не пил. Как его готовить?
— Он мягкий и чуть сластит. Я подсыпаю его в арабику десять процентов, но не сразу, а когда арабика закипать начинает.
Вступает третий:
— А я мешаю пол на пол с харари. Рекомендую попробовать.
В другой раз. Стоит очередь. Влетает очень типичная тетка, с двумя полными сетками, по-деловому озирается, готовая урвать, если так не дают, видит очередь:
— Здесь что, растворимый дают?
Очередь окатывает ее презрительными взглядами:
— Здесь растворимый не пьют.
В другой очереди:
— Мне один сослуживец сказал и рекомендовал варить кофе не в воде, а в кофейном бульоне. Берется несколько зерен, прямо немолотых, и варится на них бульон, десять минут после закипания. А уж на нем, на этом бульоне…
— Ваш сослуживец слышал и вам рассказал о старинном, весьма аристократичном рецепте заварки. Но, уверяю вас, тут вкралась маленькая, но весьма существенная ошибка. Бульон варится не только на цельных, а не размолотых зернах, но и на нежареных, на сырых, зеленых.
— А где же эти зеленые взять?
— Так вон же подойдите, посмотрите, я очередь постерегу, вон в том лотке.
— А я не каждый раз, но на третий приблизительно раз беру сырые, зеленые. Люблю их сам жарить.
— Кто же этого не любит. Это я картошку жарить не люблю, а с кофе я чуть ли не каждый раз экспериментирую. То немного не дожарю, тут кофе как бы масляный получается, то смешиваю…
Студенческая пора — лучшая в жизни. Особенно если в Москве. Особенно если в МГУ. Но не лично для меня. Я поздний какой-то, у меня все с запозданием. В МГУ поступил в 25 лет, в этом возрасте многие не только уже закончили университет, но и диссертацию защитили.
Для меня лучшее время жизни, когда (когда папа был с нами!..) я в аспирантуру поступил. Студентам надо ведь не только пить-гулять, но и к семинарам готовиться, у меня проколов быть не могло, хотя были, сессии…
Настоящая студенческая вольница наступила именно в аспирантуре. Все сдано, в социальном смысле меня от всяких невзгод Меськов прикрывал, кроме всех остальных в три наката, да и я сам с соломкой жил-ходил, старался быть осторожным.
О диссертации я не слишком беспокоился. У меня к самому началу уже штук пять, а то шесть статей или вышли уже, или сданы были. Если бы через год что-то произошло, не могу придумать что, и нужно было бы тему менять, я бы и за два года написал. Страха не было.
И, пожалуй, самое главное: мне дали комнату в общежитии.
Зона «В», 964-левая. Комнатка, как все в главном корпусе, крохотная, метров шесть, но наша, и, можно сказать, бесплатная. Туалет, душ, умывальник — все общее с единственным соседом по блоку.
