Но как только лекция закончилась и извилины встряхнулись (чуть не написал «выпрямились». Видимо и впрямь выпрямляются потихоньку), я тут же задал им (извилинам своим) вопрос. И ужаснулся ответу. Подошел к ребятам, тем, кого я по семинарам знал.
— О-о! Это у нас ребята слепо-глухие учатся. Двое.
— Слепоглухонемые? — уточнил я.
— Нет, слепоглухие. Им и этого достаточно.
Они разговаривают.
И тут я вспомнил, что пару месяцев назад в ИФАНе, где мои старшие коллеги-логики делили одну комнату с диаматчиками, самый известный на ту пору советский философ, может быть кроме академиков, а скорее, если и их считать, Эвальд Васильевич ИЛЬЕНКОВ, как всегда перевозбужденно рассказывал о том, как познакомился и работает с группой слепоглухих ребят.
На фотографиях, на старых портретах я видел людей, которые внешне похожи на философов. Не на тех величавых древних греков вроде увековеченных в мраморе Сократа, Платона, Аристотеля, а на несколько карикатурных философов.
Фольклорный философ, философ из анекдотов, обязан быть человеком несколько не от мира сего. С воспаленными глазами, с нечесаной головой. Волос должно быть много и обязательно во все стороны.
Лысые тянут на мудрецов, но совершенно не подходят как философы.
Вот Альберт Эйнштейн — по виду философ, особенно когда он язык всему миру показывает.
Бетховен — философ, да еще несколько имен могу назвать.
И вот Ильенков.
Если без портретов, без фотографий, то я в жизни не видел более философа по виду, чем Эвальд Васильевич.
Был он среднего роста, худой, сутуловатый, пушатся вокруг головы и по плечам серо-седые волосы с перхотью, огромные глаза все в красных прожилках, пройти и не обратить внимание трудно.
Много, нервно курил, предварительно всего себя ломаными движениями обыскав в поисках коробка спичек.
Говорил возбужденно, как бы ставил восклицательный знак после каждой фразы. У А. А. Зиновьева каждая фраза завершалась троето-чием, а у Эвальда Васильевича — вот, восклицательным знаком. И это многим нравилось, завораживало. Я же этого не люблю, не доверяю. Часто к разным случаям прикладываю замечательную ремарку Черчилля на полях собственных записей:
— Аргументация слабая, надо усилить голос.
То, что истинно и правильно, можно сказать и шепотом, а если человек орет, особенно постоянно орет, скорей всего сомнительно, ложно. Бред собачий.
Я и читать Ильенкова много раз брался. Не идет. Тут два варианта: либо велика разница интеллектов и мне просто не дано постичь высоту или глубину его мыслей-замыслов. Непонятно тогда, как же мне тогда удавалось читать и понимать Платона, Аристотеля? Неужели… Трудно поверить.
Тогда другой вариант: если раскрутить все это нагромождение умных и заумных слов, мало что остается. Ничего!
Не стоило и мучиться.
Не то чтобы на авторитеты ссылаюсь, но мне такое и Зиновьев говорил, и Войшвилло.
Зато есть люди (я уже писал о своем соученике Гере), которые, ничего не раскручивая, все это как особый непереводимый язык любят и, им кажется, понимают.
Однако, как бы ни выглядело то, что я написал, персонально, лично к Эвальду Васильевичу я относился хоть и без всякого пиетета, но с уважением. Он говорил:
— Они же ничего не видят. Они ничего не слышат. Мозг — вот единственная данная им реальность. В ощущениях данная?
Вот начало реальной философии.
Они лишены возможности проверить. Печатая им лекцию, я ошибся, перепутал клавиши и вместо «мозг» напечатал «могз». Они пишут мне свои соображения, задают вопросы, советуются и везде пишут «могз», «могз», «могз».
Моя ошибка создала им реальность…
Я задал ему несколько вопросов, мы познакомились.
Так вот оно что!
Через пару недель меня пригласили к нашему декану на собеседование. Там было двое деканов, наш и психолог.
Вот что я узнал.
Есть школа, возглавляемая изумительным энтузиастом Александром Ивановичем Мещеряковым. (Исторические сведения об этой школе можно почерпнуть из сотен источников. Я не историк, рассказываю только о личных впечатлениях.)
В ее рамках, совершив небывалый научный подвиг, удалось из гносеологического небытия вытащить четырех человек.
Они слепы.
И они глухи.
Три парня и одна девушка. Удалось дать им всем образование, условно говоря, среднее.
Вопрос о продолжении образования решался на самом высоком уровне, едва ли не в ЦК. Хотя бы в качестве широкодиапазонного психологического эксперимента. Конечно, в МГУ. Разрешение, а с ним и деньги, было дано.
Решили учить их на двух факультетах по выбору: двоих у философов, двоих у психологов.
Оказалось — невозможно, не под силу.
Программы разные, не хватает квалифицированных переводчиков, нет времени, нет сил их порознь готовить. Согласились учить всех вместе. На психологическом. Там и они сами становятся интереснейшим объектом исследования.
Но и этой меры оказалось недостаточно.
