Скорость перевода на дактильный язык (язык глухонемых, когда каждой букве соответствует определенная конфигурация пальцев) в несколько раз медленнее скорости устной речи лектора, переводчики не успевают. Мало того, поскольку сами переводчики не профессионалы[43], им трудно, невозможно выделить главное. Поэтому они не только не успевают, они иногда сообщают ребятам малозначительные детали, пропуская самое важное.
Поэтому!
Решено перенести их обучение к ним же в школу, учить их на дому. Конечно, не все преподаватели согласятся, деканы обращаются персонально ко всем подряд.
А со мной еще одна проблема — мелочь. Кто я вообще? Откуда взялся? На каких правах преподаю?
Слава Богу, со всем без бюрократии разобрались.
Они дали разрешение, я дал согласие раз или два раза в неделю приезжать к ним и читать им лекции.
Обычно об этих ребятах говорят: выпускники Загорской школы. В Загорске я был, бывал несколько десятков раз, у нас было принято большой толпой приезжать туда на Пасху, но где там эта школа, я не знаю. Я приезжал в московскую обычную школу для глухих детей, где этим ребятам был выделен этаж. В непосредственной близости от Крымского моста. Почти под ним.
Все эти ребята, все четверо, не были сразу при рождении слепоглухими. Таких спасти нельзя, невозможно, ухватить не за что.
Отсутствует ниточка, за которую можно спасти. Может, в следующем тысячелетии. У каждого по-разному, но у всех что-то было. Кто-то при рождении видел, а позже ослеп. Другой слышал. И вот за эти тоненькие ниточки, связующие мозг с миром, энтузиасты вытащили их.
Нет, не на свет божий.
В пугающую тишиной непроглядную божью тьму.
Что им оставила природа?
Невозможно точно выяснить, но с помощью зрения, глазами мы получаем восемьдесят — девяносто процентов всей имеющейся у нас внешней информации. Слух добавляет столько, что вместе они дают девяносто пять — девяносто восемь процентов. Остались щелочки. Осязание. Нюх, вкус.
В недоступной нашему пониманию ситуации чудовищного дефицита внешней информации мозг остается один. Навеки сам с собой в камере-одиночке.
Ну да, обострились все остатки ощущений, усовершенствовалось осязание, обострился нюх. Что можно узнать с помощью вкуса? Степень свежести продукта? Поздно.
Поэзии они не слышат, живописи, балета — не видят.
Им всем было дозволено ощупывать руками своих учителей. Они узнавали всех на ощупь. Ощупывать приходящих, вроде меня, им не было разрешено.
Юра ЛЕРНЕР. Довольно высокий и, можно сказать, красивый парень. Светлые глаза широко раскрыты, смотрят неопределенно вверх. Необыкновенно шутлив. Говорит, как в передачах по радио для детей озвучивали тогда роботов. Голос механический, лишенный интонаций и знаков препинания. (Я пропущу технические детали. Кое-что я знаю и помню, когда устно рассказываю — говорю, но на бумаге не хочу оставлять. Не уверен. Как, например, их, глухих, обучали говорить.) О том, что пошутил, можно судить по-громкому «Ха-ха-ха!» — которым заканчивается почти всякая его фраза.
— Я отли-чаю свет от тьмы. Я вижу! Я вижу силу-эты людей. Если у меня вдо-хно-вение, я могу отли-чить мужчи-ну от жен-щины. Ха-ха-ха!
У меня есть такой педагогический недостаток: часто спрашиваю у аудитории:
— Это понятно?
Боюсь потерять контакт. С этими ребятами особенно. Когда я спрашивал у них: «Это понятно?» — первым громко отвечал именно Лернер.
— Па-няя-тно!
— Тогда, Юра, приведи пример.
— Если пример, тогда не па-нят-но! Ха-ха-ха!..
Вале-рий Бо-ри-со-вич! Я решал, что вы нам на дом задали. Ничего не смог.
Ha-верное, я дурак. Ха-ха-ха!
Он стал скульптором. Единственный доступный им вид искусства.
Сережа СИРОТКИН. Несимпатичный, мешковатый парень, в дополнение ко всему скособоченный. Он немного слышал. Надо было орать ему по складам в самое ухо. Не в любое, только в одно.
При обучении его говорить была допущена какая-то ошибка, и он не говорил, а тяжко выдавливал из себя слова половиной рта. Понятно, но не разборчиво.
У него было, безусловно, самое ясное мышление. Мне сказали, что он единственный овладел школьной математической программой в полном, а не в инвалидном объеме. Рассказывали, что он даже принимал участие в районных математических олимпиадах школьников. Никаких мест не заработал, но сам факт!
Он отвечал мне: «Понятно» — последним. Зато, если он говорил «понятно», ему было понятно. Он мог любую задачу решить по этой теме и привести собственные примеры.
Не всякий студент…
Когда приходящие преподаватели вроде меня уходили, с ними работали свои, постоянные. Кто-то помогал им выполнять задания по логике. Сам ничего не понимая.
Остальным было все равно. Один на лекции говорит одно, другой, помогая выполнять домашнее задание, другое — какая разница.
Но не Сереже. К каждому занятию он подавал мне докладную, рапорт своих сомнений.
— Вы нам сказали… Я понял это так… Учитель, который нам помогает, поправил меня… Я запутался.
Мой дублер не знал и плохо понимал логику.
Сереже Сироткину это прямо вредило. Если бы так было можно, с ним одним я продолжал бы заниматься, у него явно были способности. Он реально понимал предмет.
