— Ещё! — Ворон сжимает мои плечи. — Ну же, Ира! Ударь меня ещё, если от этого тебе станет легче. Я хочу, чтобы стало легче. Давай же, девочка! Ну! — встряхивает меня, и я послушно исполняю.
Он не пытается остановить, не уворачивается. Позволяет и терпит, а я отбиваю ладони о его грудь, лицо, плечи и плачу ещё сильнее. Реву навзрыд, словно наживую вырвали сердце. Больно так, что невозможно дышать. Меня оглушает, в груди дыра. Слёзы текут градом. Тысячу лет не плакала, а сейчас не могу остановиться. Всё, что накопилось, выплёскивается наружу. Опустошая, дезориентируя.
— Умница. Моя умница. Вот так. Всё хорошо, — тихо приговаривает он. — Всё правильно, — перехватывает за шею и с силой прижимает к своей груди. — Моя девочка, — дышит в волосы. — Моя маленькая, родная Ведьма. Не могу без тебя. Слышишь? Не могу!
— Столько лет мог! Не вспоминал даже, — мои губы кривятся в рыданиях.
— Да я не жил все эти годы, Ир, — шепчет, как безумный, и зарывается пальцами в моих волосах. — Существовал на рефлексах.
— Не верю! — отталкиваюсь и смотрю в глаза. — Ни одному слову не верю!
Вновь колочу по груди. Я не могу остановиться. Мне плохо и больно. Пытаюсь выплеснуть хоть часть этого горького коктейля.
— Я медленно сдыхал, представляя твою счастливую жизнь без меня, — продолжает он, не реагируя на мои обвинения. Всё принимает и не спорит.
— Почему же не пришёл?
— Я приходил… а у тебя семья, — рычит раненым зверем. — Я не стал вмешиваться.
— Ты просто предал меня, — не хочу слушать его оправдания. Новая волна накрывает с головой и внутренности заливает кислотой.
— Нет, не говори так, — чуть отстраняет и встряхивает меня за плечи, как тряпичную куклу. — Я тебя не предавал. Никогда! Посмотри на меня.
Жадно хватаю ртом воздух и качаю головой.
— Смотри же! — требует Ворон, сжимает подбородок пальцами и вынуждает поднять на него взгляд. — Посмотри мне в глаза, Ира.
И снова больно. И снова острые, отравленные иглы прошлого вонзаются в сердце, отравляя и медленно убивая. Невозможно закрыться и спрятаться.
— Я всё ещё помню наш первый поцелуй, — он тоже смотрит в глаза, продолжая терзать мою душу. Осторожно стирает большими пальцами слёзы с моих щёк.
Не шевелюсь и, кажется, даже не дышу. Я сейчас морально обнажена и уязвима. Я совершенно разбита и уничтожена. Не осталось ничего, ни одного столпа не уцелело. Всё снесло стихией моей болезненной любви к этому мужчине.
— Я храню его вот здесь, — он берёт мою ладонь и, накрыв своей, прижимает к груди, где бьётся его сердце. — Я до сих пор помню его вкус. Родная… — мучительно стонет, вспарывая мои вены одной интонацией, и упирается лбом в мой лоб. — Прости, что не пришёл раньше. Что поверил… Я думал, ты счастлива. Ты улыбалась. А мне… Мне хотелось, чтобы ты была счастлива, Ир. Прости, что оказался слеп… Я виноват.
— Ненавижу, — повторяю по инерции, но уже не так уверенно. Жалобно всхлипываю. — Как же я тебя ненавижу! Зачем ты только появился в моей жизни?!
Он улыбается. Устало и горько, но не отвечает. Вместо этого зарывается пальцами в волосы и за шею притягивает меня к себе. Не успеваю среагировать, когда его губы накрывают мои поцелуем. Горячим и жадным. Таким долгожданным и неистовым. Меня обжигает волной кипятка и бьёт разрядом прямо в сердце. Забытые ощущения просыпаются, колючими мурашками стекают по позвоночнику и запускают крошечные импульсы по нервным окончаниям.
— Ведьма моя, я не могу изменить прошлое, — хрипло шепчет Ворон мне в губы. — Но дай мне шанс сделать тебя счастливой в настоящем и будущем.
Он говорит что-то ещё, но я уже не слышу. Голова кружится, в ушах звенит. Ноги ватные, подгибаются, и я куда-то лечу, но никак не могу упасть. Невесомость. И голос до боли родной и любимый:
— Ира, родная, что с тобой? Ира!
Темнота медленно поглощает меня без остатка и отключает.
— Твою ж мать! — подхватываю её на руки и несу в комнату.
Осторожно укладываю на кровать и быстро возвращаюсь на кухню. Зная, где у Мирного аптечка, достаю, вываливаю всё на стол. Разворачиваюсь, обшариваю полку. Нашатыря нет.
Бегу обратно к Ире, прикладываю пальцы к шее, нащупывая пульс.
Рожа горит от её жестких пощёчин. Внутри тоже всё горит, но я был готов к чему-то подобному. Ей нужно было прокричать всю свою боль и обиду.
— Давай, Ведьма, приходи в себя, — прошу её.
Моё «заклинание» работает. Ира открывает глаза, но взгляд ещё совершенно расфокусированный. Беру её за руку, подношу к щеке и трусь щетиной о тыльную сторону ладони, веду носом, вдыхая глубоко в себя въевшийся запах лекарств, мыла и крема для рук. Самый лучший запах, её…
Смотрю, как из уголков глаз снова стекают слёзы. Теперь не истеричные, тихие. Стираю капли пальцем, слизываю соль, чтобы чувствовать ещё и вкус той, что навсегда моя. Переворачиваю, веду по шрамам, начинаю тереть, словно это как-то поможет избавить её от них.
Ира пытается высвободить руку, но я перехватываю крепче, стараясь не причинять боль. Качнув головой, целую побелевшие со временем полосы, как в нашу первую ночь целовал шрамы на её бедре.
