Тут я не выдержала. Никогда со мной такого не было: слезы ручьем, рекой, водопадом. Реву и не могу остановиться. Как плотину прорвало. И только шепчу: «Саня, Санечка!»
Он ничего не понимает. Обнимает меня, гладит по голове, как ребенка, и тоже приговаривает: «Валя, не надо! Зачем ты так? Все же хорошо, Валенька! Мы же вместе!»
И я опять в рев. «Вместе!» Значит, передумал. Решение принял. В общем, умылась, утерлась. Взяла себя в руки, и сели обедать.
А мне кусок в рот нейдет, проглотить не могу.
Он смотрит тревожно: «Не заболела?»
Я головой мотаю, нет, дескать.
Санечка все догадаться не может: «Привиделось чего? Объясни, что случилось!»
Но я как партизан – ни слова, стыдно. Вроде как подглядела за человеком, застала за очень личным. Думаю: «Остался, и слава богу. Это главное. А что там бывает у нас в голове…» Так всякое бывает, верно? Все имеем право на мысли и думки, правда ведь? И сомневаемся, и боимся чего-то. Люди ведь, а?
Рина кивнула.
– А ночью… Лежим оба без сна, мучаемся. Лежим рядом, но поодиночке. Так до рассвета лежали. А потом он обнял меня и… Словом, все нам стало обоим ясно, без слов.
Валентина испуганно глянула на Рину:
– Ой, прости! Прости, бога ради! Ты же дочь его, а я тебе такое рассказываю!
– Да бросьте, – усмехнулась Рина. – Я уже давно взрослая женщина, а не просто дочь. И все понимаю.
– Идем спать, Иришка, – засуетилась Валентина. – И так засиделись. Ты завтра в Москву собралась?
Рина кивнула.
Валентина застыла у кухонной двери.
– А через четыре дня у Санечки девятины. В церковь пойду, закажу молебен за упокой, свечку поставлю. Может, ему там полегче и будет.
– Вы верите? – осторожно спросила Рина. – И в церковь ходите?
– Верю, да, – просто ответила Валентина. – Дедуля с бабулей у меня верили. А как иначе? Прадед у меня был священник. Хороший человек, мудрый. Люди его любили – многим помог. Тихий был, но крепкий – не сдвинешь. Книги вот от него остались. – Она кивнула на книжный шкаф. – Саня был счастлив: книги, и столько! Вечерами я вязала, а он читал. Рядышком. Да и венчались мы с Саней! – улыбнулась она. – Пять лет назад, в Тутолово. Там хороший приход, светлый. И батюшка хороший, отец Яков, Саня с ним дружил.
– Вот как! – удивилась Рина. – Отец венчался?
Никогда разговоров о Боге они не вели, никогда. Только вспомнила: была у отца икона, лежала в его письменном столе. Не икона – иконка, маленькая, размером чуть меньше ученической тетради, темная, как закопченная. На ней строгий женский лик. Даже не строгий – суровый. Иконка была прабабкина, из Крокодинова. «Просто память», – коротко объяснил ей однажды отец и почему-то смутился. Рина помнила, как боялась ее в детстве. Отец ходил в церковь, венчался, дружил с батюшкой? Да, чудеса. Она подумала, что совсем не знала своего отца.
Вот, значит, как проходила их жизнь: сено, картошка, скотина. Лес и грибы, рыбалка – это из развлечений, для души. В гости к батюшке, долгие чаепития под самовар и разговоры о Божественном. Ну не о машинах и тряпках же говорить, не та компания.
Впрочем, ни одного священнослужителя Рина не знала – не пришлось. И о чем они разговаривают, даже не представляла.
«А они действительно похожи с Валентиной, – подумала она, – оба молчуны, любители природы и тишины. А с мамой ничего не было общего, ничего». Шурочка обожала шумные компании, толпы друзей, громкую музыку и разговоры до утра – бесконечные разговоры о книгах и фильмах, мечты о путешествиях. Кинофестивали. Она рвалась туда, преодолевая любые препятствия, – только бы достать пропуск или билет. Отец гостей не любил. Говорил – шумно, хочет побыть в тишине, и часто по воскресеньям уезжал за город. Называлось это «просто подышать и помолчать». Иногда брал с собой Рину.
Машины его не интересовали, а Шурочка всегда мечтала об автомобиле. Кстати, через год после развода насобирала в долг денег и купила «Москвич», села за руль, и понеслось. Водителем она была отменным – лихим и бесстрашным. Водила лучше любого мужика. Куда только не ездила на своей «ласточке» – и в Прибалтику, и в Крым.
А еще мама любила красивые шмотки – скупала у спекулянток кофточки, брючки. И выглядела шикарно – просто кинозвезда. Отец тряпки не просто не любил – презирал. Даже разговоры о них пресекал – морщился, как от зубной боли. Да и подружек маминых не жаловал – трепачки и хвастуньи. Правда, никогда не мешал. У них часто собирались «девочки», Шурочкины подружки. Пили сухое вино или коньяк, курили и трепались до бесконечности. Шурочке эти посиделки были необходимы. Про мужа подружкам говорила: «Не обращайте внимания! Сейчас уйдет к себе и мешать не будет». Он и вправду не мешал – делал три бутерброда, заваривал чай и уходил к себе.
Правда, после ухода «девочек» морщился от дыма и раздраженно, со стуком распахивал настежь окно – выражал недовольство. Шурочка, конечно, злилась. И они снова ругались.
