Вспоминал как пришел в Журавлёвой в стельку пьяным и наговорил дерьма. А она сказала, чтобы убирался. Слепо верила в чувства Марка. А теперь уже кто знает, может у них и правда могло получиться. Друг очень изменился, когда стал отцом. А ведь он мог и с Ирой остаться. И жили бы они как нормальные люди…
– Думал о ней постоянно, а она будто чувствовала и отталкивала каждый раз, стоило нам заговорить. Поэтому и ругались. Меня бесила ее манера держать меня на расстоянии даже фигурально. Она не позволяла никакого флирта или даже намеков на него. Была тебе верна…
И произнеся эти слова я вдруг с ясностью осознал, что дрожу. Ира никогда не позволяла мне заступать за черту, потому что была верна Марку. Она не играла со мной. Это все мое больное воображение заставило верить в ее ветреность. Потому что так было проще оправдать собственную никчемность и создать иллюзию что попытки за ней приударить глупая идея.
И почему-то именно в этот момент я понял, что никакого тройничка бы у нас никогда не было, и не потому, что Марк не стал бы, или я прекратил бы это всё. Нет. Ира сама не стала бы размениваться на такие отношения. Она не такая. А эта выходка лишь попытка меня разозлить и заставить ревновать.
Слова всплыли в мозгу, и я на секунду затих, не отдавая себе отчета в том, что и Марк молчит и будто не дышит.
– А потом, когда ты бросил ее, ноги сами понесли меня к ее дому и… Я понимал, что это плохая идея, знал, что друзья так не поступают, но в тот момент мне было важнее оказаться рядом с Журавлёвой и нахер все остальное. Так что, если разобраться, это я первый тебя кинул.
Марк поднял на меня тяжелый взгляд, и я выдержал его, не отводя глаза.
– Я знал, что наша дружба может пострадать и сознательно выбрал ее, а не тебя. Прости.
Друг отвел взгляд и отвернулся к окну, тяжело вздыхая, а потом кухню наполнил его спокойный голос.
– Аналогично, брат. Я тоже должен был сразу тебе обо всем рассказать. Но я боялся, что… Боялся потерять такого друга как ты. Не друга даже – брата. Знал, что неправильно поступаю, но боялся признаться в этом тебе, – Марк развернулся и посмотрел на меня, нехотя признавая. – Я тоже был не прав. Но я люблю твою сестру и жалею лишь о том, что не признался тебе в этом раньше.
– Я тоже ее люблю. И считаю, что… – горло сдавило, и я понял, что произнести эти слова сложнее, чем о них подумать. – Что она сделала правильный выбор, оставшись с тобой.
Марк ухмыльнулся и протянул мне полотенце.
– На. Вся морда в крови.
Я отложил растаявший пакет и ткнул в лицо полотенцем, глухо отвечая.
– Все пельмени растаяли, Дашка нас убьет.
– Я поставлю воду, – Марк развернулся к столу и через несколько секунд на плите появилась кастрюля с водой. – И мы их сожрем прежде, чем она что-то заподозрит.
– А чем будем запивать? – перевернул полотенце, стирая с лица остатки крови. Нос уже не так горел. – После этого обстрела сраного, давление постоянно ебашит.
– Я тут у Геннадича конину видел в холодильнике, – Марк поставил на стол пару стопарей и следом достал бутылку ледяного алкоголя. – По-моему самое оно.
– А тебе не на работу завтра? – спросил для проформы, и друг хмыкнул, откручивая пробку.
– Отпуск по случаю рождения ребенка ёпта. Семь суток, больше не дали.
– А у тебя что, кто-то родился? – спросил, ощущая непривычную легкость на душе, и Марк кивнул.
– Сын, прикинь! – в глазах друга зажегся непривычный огонек гордости, и Марк поднял стопарь, салютуя мне. – У меня теперь есть сын, брат.
Мой горло сдавило, и я поднял стопку и кивнул, касаясь края его тары своей.
– Поздравляю тебя, Марк. Поздравляю, брат. От души.
***
Вода в кастрюле давно закипела, разговоры лились рекой и казалось, что парни уже забыли о несчастных пельменях, которые унылым комком лежали на столе. Забыли и о том, что отведенные двадцать минут давно прошли, а Даши все не было. Да это и не важно. Им это не было важно. Они наперебой болтали и подливали в стопари из бутылки, очень удачно оказавшейся в холодильнике.
Даша сама ее туда поставила накануне. И как оказалось не зря. И теперь стоя в дверях отцовской кухни, она тихонько смотрела на двоих самых дорогих и любимых мужчин в ее жизни и боялась нарушить эту идиллию давно не видевшихся друзей. Старых, верных друзей, которые скучали и теперь наперебой задавали друг другу вопросы о том, что произошло в их жизни, пока они не виделись.
Огромные и широкоплечие. Так похожи и такие разные.
Сердце Даши сжалось, и она отступила, смахивая со щеки одинокую слезинку.
Входная дверь открылась и Геннадич вошел с пробежки раскрасневшийся и запыхавшийся. Даша поднесла палец ко рту, призывая его молчать. Отец улыбнулся в ответ.
– Давно они? – Геннадич негромко спросил, когда дочь подошла к нему, все еще задумчиво косясь на дверь кухни.
– Минут сорок сидят. Ты только не пугайся, у Пашки пара синяков…
