Дрожь в теле усилилась. Стало страшно от мысли что могло произойти, и я подошла к крану и открыла ледяную воду. Смочила запястья и потерла виски, чтобы унять головную боль, но не помогало, и я пошарила в шкафу в поисках аптечки, а потом выпила таблетку от головы.
Сходила в спальню, где лежала Кариша, и убедилась, что дочь еще спит. Вышла оттуда и взгляд упал на коробку с цветами, поставленную на полочку прихожей.
Подошла к ней и уставилась на цветы, соображая, от кого они. Иваныч входил без коробки, может Суворов принес с собой? Для чего?
Взяла в руки коробочку-вазу, в которой плотными рядами были расставлены белые розы и прошла в кухню, ставя цветы на стол.
Паша принес цветы? А как же его невеста? Может, он решил подарить их ей и заскочил по дороге ко мне? Бред какой-то, да и больная голова не соображает толком. Подошла к окну и обхватила себя руками.
Дрожь понемногу утихала, но не прошла, и я не заметила, как крепче вцепилась в плечи, а глаза заволокло слезами.
Как так вышло, что я докатилась до этого? Иваныч прав: мне надо платить ипотеку, и деньги, вложенные в досрочку, уже иссякают. Скоро спишутся последние, а в следующем месяце мне нужно будет думать, где раздобыть еще. Да, пособия по уходу за ребенком едва хватает чтобы купить самое необходимое, но на платеж по ипотеке точно не выкроить. И машину надо делать, ведь мы с Кариной каждый месяц ездим в больницу к педиатру, а на такси проблематично.
Если бы мне сказали, как сложно будет в одиночку растить ребенка, я возможно сотню раз подумала бы стоит ли его рожать. Хотя кого я обманываю? Конечно, ничего не изменилось бы.
Но теперь я еще лучше понимала Сашу, свою невестку, которой помимо двоих детей приходилось кормить и алкаша мужа и даже как мне кажется стала иначе к ней относиться. Она тянула на себе всю семью, она же смогла, значит смогу и я. Надо просто подумать, где раздобыть денег или взять подработку. Но с ребенком на руках будет сложно найти что-то нормальное, хотя я ведь еще не искала.
Мысли о безрадостном будущем впивались в мозг как стервятники и головная боль не утихала, и я не сразу поняла, что уже не одна в кухне.
– Как давно это продолжается?
Паша стоял сзади, и как только его голос коснулся моих ушей, я вздрогнула и обернулась.
– Что продолжается? – спросила, искренне надеясь, что он не успел услышать унизительные подробности, он и без того обо мне плохого мнения, и опустила глаза, когда Суворов впился в меня испытующим взглядом.
– Иваныч тебя прессовал или это у вас игры такие ролевые?
Его предположение заставило прыснуть от смеха, настолько неожиданным оно оказалось, а потом я поняла, что смех был истерическим, плавно переходящим в слезы. Всхлипнула, отвернулась к окну, торопливо стерла с лица соленые дорожки.
– Да, Паша. Игры, – ответила сдавленно и почувствовала, что он подошел вплотную, и встал за спиной. – Он пристает, я сопротивляюсь. Это у нас для разогрева.
Горло сдавило от боли и обиды на судьбу, и я замолчала ненадолго, но открытая рана все еще кровоточила, и мне хотелось высказаться.
– Мне, может, нравится, когда меня вот так берут грубо, чтобы больно было и неприятно! Я же ненормальная баба, нежно со мной обращаться не надо, давайте все бейте, швытяйте, обзывайте, я же только для этого гожусь…
Не выдержала и позорно всхлипнула, содрогаясь всем телом. Как собака побитая как дворняжка бездомная. Сердце разрывалось от боли.
На плечи легли тяжелые руки, и Суворов развернул меня и прижал к себе, зажимая мои скрещенные на груди руки между нами. Говорить не могла, сил оттолкнуть его не было, и я заплакала еще сильнее, чувствуя, как от простых объятий душу рвет на куски.
– Тише, тише, Журавлёва, я же здесь с тобой. Он тебя не тронет больше. Клянусь тебе, не тронет, – голос Пашки звучал успокаивающе. Негромко и ласково, и я еще сильнее расплакалась. – И я тебя не трону. Никогда больше не сделаю больно, клянусь.
Его голос оборвался, будто слова дались ему с трудом, и он замолчал, прижимая меня к себе, баюкая в своих огромных руках. Успокаивая как тогда в машине.
– Если бы я только мог вернуться в тот вечер и все исправить, – он сжал меня сильнее, и мне стало больно зажатые руки, и я поерзала в его объятиях. Опустила кисти, покорно обхватывая Суворова за талию. Я уже не плакала, только вздрагивала от сходящих всхлипов и позволяла себя обнимать, прижимаясь к нему тесно. – Я никогда… никогда бы не сделал того, что сделал.
Его слова как бальзам легли на душу, и мне стало немного легче.
– Я уже давно простила тебя, – заговорила. Голос звучал глухо, потому что уткнулась в грудь Суворову и боялась поднять голову. – Давай просто забудем тот вечер и все.
Мои слова заставили Пашку разжать руки, но только для того, чтобы обхватить ими мое лицо и заставить посмотреть на собеседника.
