– Если они твои настоящие друзья, твое состояние не должно сказываться на их отношении к тебе, Лекси. – Папа прижал меня ближе к своему боку. – От него пахло дождем. – Расскажи мне о них.
И я рассказала ему о клубе. О тройняшках. Об Арте, про то, что он вполне может убить человека, слегка ткнув его в грудь, хотя ведет он себя как истинный плюшевый медвежонок. Рассказала о Джетте и ее французском происхождении. О Такере и его теории заговоров. Я говорила и улыбалась больше, чем за две прошлые недели.
– А что за парень привез тебя домой? – внезапно спросил папа, перебив меня. – Тот, которого ты ударила.
– А ты откуда об этом знаешь?
– Мама рассказала, – улыбнулся он. – Так теперь обращаются с парнями? – Он ткнул меня локтем в бок. Я отпихнула его локоть и получше спряталась под одеяло, стараясь скрыть выступивший на щеках румянец. В последнее время какое-то особенное общение с парнями не стояло у меня на повестке дня.
– Это был всего-навсего Майлз.
– Всего-навсего Майлз?
Я проигнорировала издевку в его голосе.
– Он руководит клубом.
– И все?
– Ну что ты хочешь знать? Он отличник. И ужасно высокий.
Заслышав слово «отличник», папа одобрительно хмыкнул.
– И он знает, кто такой Акамапичтли, – добавила я секунду спустя. – И множество других ацтекских императоров. И Тлалокан.
Одобрительные возгласы папы стали октавой выше.
– И я совершенно уверена, что он говорит по-немецки.
Папа улыбнулся:
– Еще что-нибудь?
Под его взглядом мое лицо опять залило краской. Так, словно мне нравился Майлз. Словно мне хотелось думать о нем. Просто вспоминая о его дурацкой физиономии и голубых глазах, я превращалась в самую большую идиотку на этой планете.
– Нет. – Я покрепче завернулась в одеяло. – Еще он умеет держать удар.
К концу третьей недели мир завертелся как положено. Папа оставался дома, мама была счастлива, а я в понедельник снова пошла в школу. Меня, естественно, тошнило от волнения, но я могла вернуться (с немалым опозданием) к поискам колледжа, наверстать упущенное и снова увидеть своих друзей.
Разумеется, это в том случае, если Майлз им ничего не рассказал. А если рассказал, есть вероятность, что они больше не захотят со мной разговаривать. Но утешая себя, я думала о том, что они пытались связаться со мной. Телефон звонил чаще обычного, а иногда кто-то стучал в дверь, но мама не пускала их. Жалко, что у меня не было мобильного, но даже если бы был, мама все равно забрала бы его у меня.
В воскресенье вечером, идя по заднему коридору – я только что закончила развешивать сорванные фотографии – в гостиную, я услышала, как родители разговаривают в кухне. Разговаривали они обо мне. Я прижалась к стене у дверного проема.
– …это никудышная идея. Мы не можем сделать вид, что все не так плохо, как кажется.
– Я не считаю, что сейчас стоит поступить по-твоему. Лекси девочка ответственная. По всей вероятности, ее что-то беспокоит. Вряд ли она забыла…
От благодарности к папе у меня словно распухла, заболела голова.
– Дэвид, ну что ты в самом деле, – простонала мама. – Откуда тебе знать? Что, если она не смирится с этим? Моя вина, что я не уделила тому случаю достаточно внимания, но… но что, если дело вовсе не в нем? Лекарства – не проблема. Это случилось давно и может случиться опять, а ей становится все хуже.
– И ты хочешь спрятать ее от мира? Действительно считаешь, что так ей будет лучше? Попытаешься убедить ее запереть себя в дурке?
Слово резко прозвенело в воздухе.
– О, Дэвид, ну пожалуйста. – Мамин голос упал до шепота. – Ты же знаешь, что они сейчас не такие, как прежде. Они даже не называются психиатрическими больницами. Центры психического здоровья или как-то так.
Я быстро пошла в гостиную и свернулась клубочком на диване, натянув на себя одеяло. Мне стало гораздо лучше. Мама будто вынула из меня кишки и петлей затянула их вокруг моей шеи. Но пока еще не выбила стул из-под задницы.
Она не может отправить меня в такое место. Она моя мама. Она поступит, как будет лучше для меня, а не постарается избавиться от собственной дочери как можно скорее. И почему ей это вообще пришло в голову? Я не сразу заметила, что на меня смотрят большие голубые глаза.
– Иди ко мне, Чарли. – Я приподнялась на диване и протянула к ней руки. Чарли немного посомневалась, затем, перебежав комнату, устроилась на моих коленях. Я укутала ее одеялом и обняла.
Она спасла меня от необходимости сообразить, что я должна рассказать ей.
– Мне не нравится, когда у тебя сломана голова.
Я знала, что она достаточно большая и достаточно умная, чтобы понимать, что на самом-то деле моя голова не сломана, но она говорила так с раннего детства, и потому точные слова не имели значения. Думаю, ей было легче думать, что если кто-то что-то сломал, то это наверняка можно починить.
– Мне тоже не нравится, – кивнула я. – Ты же знаешь, почему так получается, верно? Почему голова у меня ломается?
Чарли вытащила изо рта черную ладью и кивнула:
– Химические процессы в мозгу вызывают галлюцинации…
– А ты знаешь, что такое галлюцинации?
Она опять кивнула:
– Я читала о них.
Может, это слово недели? Я обняла ее покрепче:
