Я краешком глаза посмотрела на него. И почувствовала пряный аромат и запах мятного мыла, казавшийся на холоде хрустящим и острым. Майлз быстро выдохнул. Но не расслабился. Его очки сползли по носу. На правой скуле уже начал появляться синяк. Его глаза вновь обратились к дороге.
– Что не так? – снова спросил он. – Что ты видишь перед собой? Здесь не было никого, кроме тебя, меня и Арта.
Я помотала головой.
Я ничего не могла сказать ему.
Он не должен ничего узнать.
Мама открыла дверь.
– Она просто… – Это было все, что успел сказать Майлз, прежде чем мама вырвала меня из его рук.
– Что случилось? – Она внесла меня в дом. – Что вы натворили?
– Он ничего не натворил, мамочка. – Она пристроила меня на стуле в холле. Комната вращалась перед глазами, грозя исчезнуть. И тут я поняла, что она обращается ко мне, а не к Майлзу.
– Мы были на вечеринке с костром, и тут она сказала… она начала говорить с кем-то еще, непонятно с кем, – объяснил Майлз. – Потом упала и стала кричать, мы подняли ее и привезли сюда.
Мама пристально смотрела на него:
– А это что за ссадина? Она вас ударила?
– Да, но…
Мама повернулась ко мне, ее глаза горели.
– Премного благодарны, – бросила она Майлзу через плечо. – Мне очень жаль, молодой человек, что вам пришлось так потрудиться. Если я могу сделать для вас что-то полезное, пожалуйста, обращайтесь.
– Но подождите… С ней все в порядке?
Мама захлопнула дверь прямо перед его носом.
– Мамочка!
– Александра Виктория Риджмонт! Ты не принимаешь лекарства, я права?
– Мамочка, я… я думала, что была…
Она вихрем влетела в ванную комнату, вернулась оттуда с бутылочкой прописанного мне средства и с силой сунула ее в мою ладонь.
– Выпей это. Сейчас же. – Она наклонилась и стянула с меня ботинки, словно мне было четыре года. – Я доверяла тебе, думала, после всех этих лет тебя не надо контролировать. – Ее ноготь нечаянно прошелся по моей пятке. – Поверить не могу, что ты ударила мальчишку. Что, если его родители предъявят тебе обвинение в физическом насилии? Поверить не могу, что ты оказалась такой безответственной. У тебя по-прежнему галлюцинации?
– А мне откуда это знать? Мамочка? – Я говорила, словно преодолевая ком в горле. Вытерев с глаз слезы, открыла бутылочку с таблетками и проглотила нужную мне дозу.
– Иди в гостиную, а я позвоню Линн.
Линн Могила, это мой врач. Могилокопательница.
Желудок запульсировал.
– Со мной все хорошо, мамочка, правда-правда, – сказала я дрожащим голосом. – На меня просто что-то накатило, но теперь я в порядке.
Однако мама уже держала в руке телефон, пальцы быстро нажимали кнопки. Интересно, почему у нее нет быстрого вызова Могилокопательницы? Она прижала телефон к уху.
– Потом я позвоню твоему отцу, – произнесла мама своим самым грозным, непримиримым голосом.
– Вот и славно! – Сила моего восклицания поразила меня. – Он умеет слушать куда лучше, чем ты!
Она сжала губы в тонкую бледную линию и скрылась в кухне.
Я швырнула банку с таблетками на пол и убежала к себе. Фотографии затрепетали на стене, когда я с силой распахнула дверь. Положив камеру на постель, я отодрала ближайшую ко мне картинку. На ней было дерево с ярко-красными и оранжевыми листьями. Странным было то, что остальные деревья оставались зелеными. Я сделала эту фотографию в конце весны. Потом оторвала от стены еще один снимок. Феникс Ганнибалз-Рест, увиденный мной впервые. Он восседал на верхушке моста Красной ведьмы и смотрел прямо в камеру. Я бросила на пол еще одну фотографию и еще одну.
Изображения на них остались прежними. Ничего не изменилось.
Я сползла на коврик и села рядом с фотографиями, которые разбросала. На стенах остались лакуны. Из моих глаз хлынули слезы. Вокруг становилось мокро, вещи приходили в негодность, а я чувствовала себя полной идиоткой. Я должна была предвидеть то, что произошло. Должна была быть внимательнее. А теперь Майлз узнает обо всем, и все узнают…
Я притихла. Вовсе не это расстраивало меня.
Мне было плохо, потому что я не поняла, что Кровавый Майлз не настоящий. А я-то думала, что научилась различать реальность и галлюцинации. Эти фотографии не значили ничего. Они ни о чем не говорили мне.
Дверь приоткрылась, и в комнату просочилось худенькое тельце. Я раскрыла объятия, и Чарли без малейших колебаний забралась ко мне на колени. Я зарылась лицом в ее волосы. Она была единственным человеком на свете, в присутствии которого я позволяла себе плакать, потому что Чарли никогда не спрашивала, что случилось, или не нужно мне чего, или не может ли она помочь.
Она просто была со мной.
