Я тебя выдумала полностью

Следующие три недели я курсировала между больницей и домом.

Под конец второй недели я большей частью пребывала в своей гостиной, но Могилокопательница осыпала меня лекарствами, как снарядами во время бомбежки Лондона.

Каждое утро я просыпалась с Кровавым Майлзом, пылающим в моей памяти, а каждую ночь во сне стояла на полу спортивного зала, где красными буквами было выведено Коммунисты, а табло МакКоя угрожающе пощелкивало на стене позади меня.

Вокруг не осталось ничего приятного – чувств, вкусов, видов. Я не могла разобраться, во мне дело или в новом лекарстве. От еды меня тошнило, одеяла и одежда были колючими и скручивались на мне, лампы ослепляли. Мир стал серым. Иногда мне чудилось, будто я умираю. Иногда мне казалось, что земля разверзается у меня под ногами или все сейчас поглотит небо.

Я больше не могла работать. Но мне это было до лампочки. Все равно Финнеган ненавидел меня. У него появился прекрасный предлог для моего увольнения, но он все же этого не сделал. Могилокопательница его уговорила дать мне шанс.

Я даже больше не пробиралась украдкой к мосту Красной ведьмы. Мне нельзя было рисковать. А в темной части моего мозга маячил Кровавый Майлз, стоящий среди деревьев и поджидающий меня.

Домашние задания накатывали высокими волнами, особенно химия и высшая математика, которые плохо давались мне, даже когда я ходила на уроки. Мама пыталась заниматься со мной, но у нее это тоже не получалось. Иногда мне казалось, она вылетит в холл или в кухню и весь дом наполнится горькими, раздраженными всхлипами. Я мало знаю о том, как жила мама до того, как родила детей, но думаю, ей тогда было куда лучше. Маме не приходилось заботиться об одном ребенке – музыкальном вундеркинде и другом, не способном даже принимать вовремя лекарства.

Чарли вела себя иначе. Если она чего-то боялась или же сомневалась, как себя вести, то всегда поступала одинаково: пряталась. Выбиралась из своей комнаты – своей крепости и осмеливалась пройти в кухню, только зная, что меня там нет. Я очень мало видела ее первые две недели, но после моего совершенно паршивого общения с Могилокопательницей Чарли вставала по другую сторону двери так, чтобы ее не было никому видно, и играла мне скрипичные пьесы. Обычно это была увертюра «1812 год».

Третья неделя оказалась гораздо лучше предыдущих. В воскресенье приехал домой папа.

В окна с грохотом колотил дождь. Я устроила себе из подушек крепость и забаррикадировалась в ней, прислонившись спиной к дивану и размышляя о содержании потерянных восемнадцати с половиной минут в магнитных пленках Никсона, и тут пульсирующий от дождя свет фар достиг дальней стены комнаты, и во все стороны полетел гравий – это машина въехала на подъездную дорожку. Может, мама куда уезжала, не предупредив меня, и теперь вот вернулась. Но она не должна была оставлять меня одну. И не стала бы.

Дверца автомобиля захлопнулась. Кто-то открыл дверь.

– ПАПА ПРИЕХАЛ! – завопила Чарли в кухне.

Я выбралась из своего убежища. В дверях стояла мама, за ее спиной маячила копна красных волос Чарли.

А затем кто-то промокший до нитки, загорелый, заполнил весь дверной проем. Завидев меня, этот человек улыбнулся. В уголках теплых темных глаз собрались морщинки.

– Привет, Лекси!

Я чуть не разбила себе голову о кофейный столик, стараясь поскорее выбраться из крепости. Я по-прежнему была завернута в одеяло, как в накидку, но это не помешало мне броситься ему на шею и спрятать голову где-то в районе воротника.

– Привет, папа, – пробормотала я.

Он рассмеялся и отодвинул меня от себя:

– Лекс, да я ведь весь мокрый.

– Плевать. – Это прозвучало неотчетливо.

– Я вернулся как только смог, – сказал он, когда я отпустила его. – Знаешь ли, Южная Африка и в самом деле очень далеко отсюда.

Я демонтировала форт из подушек, и на диване снова можно было сидеть. Мы с папой весь день смотрели исторический канал и играли в шахматы, а вечером к нам присоединились мама с Чарли. Чарли играла позади статуи Джорджа Вашингтона в полный рост в переправу через Делавэр.

Когда мы были наедине с папой, он спрашивал меня о школе и чем я занималась в его отсутствие. Он осторожно обращался со словом «друзья», и я была благодарна ему за это. Но все же сказала:

– Они мои друзья, я хочу сказать, действительно друзья. Или же были ими… Надеюсь, мы по-прежнему дружим, если они знают…