Я смотрела на последнюю строчку, рядом с которой стояла дата первого дня занятий в школе, и хотела как-то изменить ее, вернуть ей первоначальное значение, потому что понимала, что, скорее всего, она мне мерещится. Если это не цитата откуда-то, если это его собственное наблюдение… значит, он врал, говоря, что не заступался за меня перед Клиффом. Тогда Селия насмехалась над Эрвином, на моем пути встал Клифф, а Майлз начал от всего отнекиваться… Это не блокнот Майлза. А кого-то гораздо более наивного, чем Майлз. Кого-то, кто действительно любит узнавать новые вещи. Латинские названия животных и растений. Высшую математику. Слова. Я посмотрела в окно. Майлз выходил из дверей школы. Я быстро запихала блокнот под учебник химии. И попыталась принять самый что ни на есть невинный вид. Майлз залез на водительское сиденье.
– Что-то не так? – спросил он.
– Ты забыл, что от моего велосипеда остались две половинки?
– А ты забыла, что у меня есть грузовик, – сказал Майлз. – Я могу подвозить тебя. По меньшей мере до школы.
– Нет, спасибо.
– Я не шучу. Разве что тебе совсем не хочется иметь со мной дела. Мне все равно. Много вас таких.
Майлз выехал на главную дорогу. Строчка из блокнота засела у меня в голове.
– Нет, не хочется. – И тут я со странным счастливым испугом поняла, что мы с ним снова ведем непринужденный разговор, как тогда у костра. – Но мне интересно, почему ты мне это предлагаешь.
– Что ты имеешь в виду? – По его лицу пробежало искреннее смущение. – Разве плохо будет?
Я рассмеялась.
– И с каких это пор ты стал таким хорошим? Тебя мучает чувство вины или что-то в этом роде?
– Ну, может, что-то вроде сентиментальности. Моей первой мыслью было прокатиться перед тобой взад-вперед несколько раз, чтобы похвастаться тем, что у меня есть машина, а у тебя нет. – Он говорил легко и улыбался.
Боже, он улыбался. Настоящей – обнажающей зубы, морщащей нос, прищуривающей глаза – улыбкой.
Вдруг улыбка исчезла с его лица.
– Что? Что не так? – спросил настороженно Майлз.
– Ты улыбался, – сказала я. – И это очень странно.
– А, – нахмурился он. – Благодарю.
– Нет-нет, не обижайся! Лучше, когда ты улыбаешься. – Мои слова прозвучали как-то фальшиво. Мне не надо было говорить ему этого, но тем не менее они повисли в воздухе и сняли повисшее в нем напряжение. Майлз, перестав улыбаться, свернул на мою улицу и въехал на подъездную дорожку.
– Чарли снова играет на скрипке, – сказала я. Музыка вылетела из дома как птица на ветру. Увертюра «1812 год». Мне пришлось навалиться на дверцу всем своим весом, чтобы открыть ее.
– Улыбка очень идет тебе, – снова сказала я, захлопывая дверцу, и теперь это прозвучало не так неловко. – Думаю, многие будут рады, если ты станешь улыбаться почаще.
– Да, но зачем мне это? – спросил Майлз. – Значит, до понедельника.
– До понедельника.
– Заехать за тобой? – снова спросил Майлз.
– А ты хочешь?
Он смотрел на меня как кот на добычу.
– В семь часов. После этого я отбываю без тебя. Ты работаешь сегодня вечером?
– Да.
– Тогда до вечера. И, Алекс!
– Что?
– Я никому ничего не скажу. Не беспокойся.
Я поняла, о чем он. И знала, что он говорит правду. В его голосе было нечто убеждающее в том, что он понимает. Я поверила ему.
Достав две половинки Эрвина из грузовика, я прислонила их к гаражной двери и пошла в дом, а Майлз тем временем уехал. От всего случившегося у меня кружилась голова. Месть Селии. Эрвин. Все возрастающая вероятность того, что Голубоглазый вовсе не галлюцинация и никогда ею не был.
Мама позволила мне сделать десять шагов по дому и стала бомбардировать меня вопросами:
– Кто это был?
– Что с твоим велосипедом?
– Ты забыла, что сегодня вечером работаешь?
И завершила моим любимым:
– Нам нужно поговорить.
Я согнулась под тяжестью ее любопытства.
Мне не хотелось думать о Майлзе еще и в этом смысле. Я и так слишком много думала о нем.
– Нет, нам не нужно говорить с тобой, мамочка. Я знаю, какими частями тела мальчики отличаются от девочек. Да, я должна быть у Финнегана. И я понятия не имею, что произошло с Эрвином.
– А кто был за рулем грузовика? – Она стояла и махала пустой кофейной кружкой. Я не могла понять, сердится она или взволнована – ее фанатизм включал в себя самые разные эмоции.
– Это был Майлз.
Я чуть похихикала, обнаружив, что библиотекарша, которую я обвинила в принадлежности к Коммунистической партии пять лет тому назад, до сих пор работает на своем месте. И хихикала еще дольше, когда мы с Такером вошли в библиотечный зал и она посмотрела на меня.
– Она меня помнит, – прошептала я Такеру, улыбаясь.
Он хрюкнул и потянул меня за собой в заднюю часть библиотеки, где вдоль стены тянулся ряд стареньких компьютеров. Мы сели за два свободных с краю.
– Не могу поверить, что эти архивы не выложили в Интернет, – сказал Такер, безустанно кликая желтой мышью. Запускаясь, старая машина тяжело закряхтела. – Не думаю, что они подключены к Интернету. У них даже разъемов нету. О боже, а что, если у них нет сетевых карт?
– Ты говоришь так, словно девяностые были сущим адом, – фыркнула я.
