Эрих фон Манштейн, стоял у другого окна, его орлиный профиль выделялся на фоне тусклого света. Он не участвовал в переговорах, но его присутствие в зале было значимым — Гитлер ценил его стратегический ум. Манштейн наблюдал за происходящей суетой, его мысли были тяжёлыми: «Этот пакт — шаг к войне. Но готовы ли мы? Италия увязла в Абиссинии, её армия не способна на серьезные сражения. Япония слишком далеко, её интересы в Азии. А мы… мы ещё не знаем, какую цену заплатим». Он заметил, как Риббентроп бросил на него быстрый взгляд, и подумал: «Он не знает, что я вижу дальше, чем они все». Манштейн поправил манжеты, его пальцы слегка дрожали — не от страха, а от осознания, что этот день изменит судьбу Европы и мира.
Берлин, 25 ноября 1935 года, день.
К полудню делегации собрались в малом зале для финальных переговоров. Стол был завален бумагами, воздух пропитался запахом чернил и табака. Риббентроп, сидя во главе, говорил:
— Господа, текст пакта согласован. Мы объявляем войну большевизму. Но детали требуют ясности. Германия готова взять на себя лидерство, но мы ожидаем полной поддержки.
Чиано, откинувшись на стуле, ответил с лёгкой насмешкой:
— Лидерство, герр Риббентроп? Италия хочет гарантий, что Германия не будет диктовать условия. Мы равные партнёры.
Риббентроп напрягся, его глаза сузились, но он подавил раздражение:
— Германия предлагает единство, синьор Чиано. Мы не собираемся диктовать вам свою волю.
Осима держался спокойно, он сказал почти без эмоциональным тоном:
— Япония согласна, но мы ожидаем равенства. Наши интересы в Азии должны быть учтены.
Напряжение в зале росло, как натянутая струна. Риббентроп думал: «Чиано играет на публику, Осима выжидает. Но фюрер не потерпит слабости». Чиано, постукивая пальцами по столу, добавил:
— Италия уже сражается в Абиссинии. Мы показываем силу. А чего хочет Германия?
Риббентроп ответил немного резко:
— Германия хочет порядок. Коммунизм — это наш общий враг. Или вы сомневаетесь, синьор Чиано?
Чиано улыбнулся:
— Сомнения? Нет. Но Италия не будет младшим братом.
Осима молчал, его взгляд скользил между ними. Он думал: «Они уже спорят о добыче, а война ещё не началась».
Берлин, 25 ноября 1935 года, вечер.
К вечеру зал Рейхсканцелярии наполнился людьми. Мраморные полы отражали свет люстр, их хрустальные грани дробили свет на сотни осколков. Золотые орлы на стенах, алые знамёна с чёрной свастикой и запах дорогих сигар создавали атмосферу холодного великолепия. Немецкие офицеры в чёрных мундирах стояли вдоль стен, их шаги гулко отдавались по мрамору. Адольф Гитлер вошёл последним, его тёмный костюм контрастировал с бледным лицом, глаза горели фанатичным огнём. Его голос, резкий и напористый, разрезал тишину:
— Господа, сегодня мы создаём щит Европы! Коммунизм — это чума, и мы выжжем её огнём!
Он поднял руку, его жест был резким, как удар хлыста. Делегаты, стоя у стола, затаили дыхание. Риббентроп, подписывая документ первым, чувствовал, как пот выступил на его ладонях. Чиано, с лёгкой улыбкой, подписал следом, но его глаза выдавали раздражение. Осима, его движения были медленными, почти ритуальными, подписал последним, его лицо осталось неподвижным.
Гитлер, подняв бокал с шампанским, провозгласил:
— За наш союз! За победу над красной чумой! За новый мир!
Бокалы звякнули, эхо разнеслось по залу, но напряжение не рассеялось. Риббентроп думал: «Фюрер доволен, но Чиано уже строит планы, как обойти нас». Чиано шепнул своему секретарю:
— Немцы хотят всё контролировать. Мы им покажем, что Италия не так проста.
Осима молчал. Он думал: «Этот пакт лишь инструмент. Но Япония будет держать его в своих руках».
Манштейн, стоя у стены, допил шампанское, его мысли были не такими радужными: «Сегодня мы объединились. Завтра начнём делить добычу». Он покинул зал, направляясь к особняку на Тиргартенштрассе, где хотел представить Марию своим друзьям из элиты.
Особняк на Тиргартенштрассе сиял огнями, его окна отражали свет фонарей, а внутри пахло сигарами, коньяком и дорогим парфюмом. Зал, украшенный гобеленами с изображениями прусских битв, был заполнен элитой: там были партийные лидеры, офицеры, промышленники. Рояль в углу играл Шопена, но его мелодия тонула в гуле голосов. Эрих фон Манштейн, в безупречной форме, ввёл в зал Марию, в чёрном платье с открытыми плечами. Её волосы были уложены в элегантный узел, глаза скрывали расчёт, а улыбка была обворожительной.
Манштейн подвёл её к Рудольфу Гессу, заместителю фюрера, чьи холодные глаза изучали её, оценивая, что она из себя представляет. Рядом стоял Герман Геринг, массивный, в мундире с орденами, и Йозеф Геббельс, худощавый, с пронизывающим взглядом. Гесс сказал:
— Фройляйн, генерал говорит, вы интересуетесь политикой. Что вы скажете о Москве?
Мария внутренне напряглась, но не показав виду, улыбнулась:
— Москва — это очень скрытный город, герр Гесс. Мне трудно сказать, что там на уме у русских.
Геринг, стоящий рядом, спросил:
— Интересно, что русские думают о нашем пакте?
Мария ответила спокойным тоном:
