— Если это Перес, он не один. Кто-то дал ему взрывчатку. Красные? Или кто-то еще?
Гонсалес, швырнув стакан в стену, стекло разлетелось, он рявкнул:
— Всех проверим! Каждый шаг Переса, каждого, кто говорил с Хосе! За Испанию, за братьев — месть будет неотвратима!
Штаб CNT на Рамбле гудел, как растревоженный улей, воздух был пропитан запахами махорки и кофе, исходившими от десятка анархистов, собравшихся в тесной комнате. Листовки, прокламации, карты Барселоны валялись на полу, ящики с револьверами и патронами громоздились у стен. Голоса анархистов сливались в рёв, кулаки стучали по столам.
Буэнавентура Дуррути, в рабочей куртке, с револьвером на поясе, стоял перед толпой, его голос был полный страсти:
— Товарищи, склад фалангистов в огне! Тридцать наёмников, и их пёс Фонтана сгорели, как крысы! Но это были не мы — кто же это сделал?
Тереза, 25-летняя девушка, в красной косынке и ножом в сапоге, ударила кулаком по ящику, ее глаза пылали, а голос был яростный и звенящий:
— Не мы? Да какая разница. Дуррути, это дар небес! Фалангисты слабеют! Дай оружие, мы ударим ещё, пока они в панике!
Мигель, 45-летний мужчина, с сединой на висках, закурил, дым вился, он сказал скептическим тоном:
— Тереза, жилые дома рядом. Если рабочие, дети пострадали, Компанис и его жандармы нас раздавят. Подумают ведь на нас. Кто это был? Не CNT, не республиканцы…
Дуррути, сжав кулаки, сказал твердым тоном:
— Кто бы ни был, они ударили по врагу. Но мы не звери. Проверьте, есть ли жертвы среди наших, оказавшихся случайно поблизости. CNT борется за свободу, не за хаос.
Тереза, фыркнув, крикнула, ее глаза сверкали, косынка сбилась:
— Свобода? Дуррути, это война!
Молодой анархист, с красным платком, пот на лбу, добавил:
— Фалангисты в ярости. Теперь они будут думать на нас. Если они ударят по Рамбле, Барселона сгорит.
Кабинет Луиса Компаниса, ночь.
Компанис, кричал на Фредерика Эскофета, срываясь на хрип:
— Тридцать наёмников и Фонтана! Склад в руинах! Кто это сделал, Фредерик⁈ CNT? Или фалангисты сами себя взорвали⁈
Эскофет стоял бледный, держа перед собой фуражку в руке:
— Сеньор президент, это не CNT. Слишком все профессионально сделано. Кто-то знал их планы — время, место, всё. Предатель среди фалангистов или чужак. Я уже проверяю.
Компанис, ударил кулаком по столу, бумаги разлетелись, чернила плеснули, он крикнул:
— Предатель? Чужак? Фредерик, Барселона горит! Если это анархисты, они подожгут город! Если фалангисты — мы в ловушке! Найди этого бомбиста, или Мадрид нас раздавит!
Эскофет, поправляя фуражку, кивнул:
— Найду, сеньор президент.
Компанис, потирая виски, сказал:
— Зови Мадрид на помощь, Фредерик. Зови всех. Жандармов, гвардию — всех!
Жандарм, стоявший у двери, в шинели, с потным лбом, кашлянул:
— Сеньор президент, на улицах паника. Люди говорят о войне. Фалангисты готовят месть.
Компанис, сжав кулак, крикнул:
— Война? Она уже давно здесь идет! Фредерик, найди его! Сейчас же!
Таверна в деревне близ Аддис-Абебы, вечер, февраль 1936 года.
Таверна в абиссинской деревне, в нескольких милях от Аддис-Абебы, была ветхой, пропитанной запахами прогорклого масла, дешёвого вина, пота и табака, исходившими от десятка итальянских солдат и местных, собравшихся за шаткими столами. Глинобитные стены, покрытые трещинами, были закопчены дымом от масляных ламп, свисавших с потолка на верёвках, их тусклый свет отбрасывал тени на лица, усталые, покрытые пылью пустыни и потом, который был постоянным спутником в этой жаре. Пол, утоптанный, скрипел под сапогами, звенели стаканы, смех солдат смешивался с ругательствами, итальянские песни гудели, заглушая шорох пальмовых листьев за окном, иногда покачивающихся от долгожданного ветра.
Марко Витале, 25-летний итальянский лейтенант, сидел в углу, его военная форма, запылённая, пропиталась потом, тёмные волосы прилипли к потному лбу, усталые карие глаза скользили по таверне. Его пальцы, мозолистые от винтовки, сжимали стакан с вином, красным, как кровь, пролитая в окопах. Он был разочарован войной: обещания славы обернулись грязью, криками раненых, запахом смерти. Он пробормотал, низким голосом, с сарказмом:
— Per la patria… а тут только пыль и смерть.
Рядом, за столом, сидел Тэсфа Гебре, 30-летний абиссинец, в потрёпанной тунике и сандалиях. Он пил вино, его движения были лёгкими, почти небрежными, но в каждом жесте чувствовалась скрытая сила. Итальянцы считали его своим — он поставлял им воду, зерно, иногда переводил с амхарского, но Марко подозревал: что-то в нём не так. Тэсфа поднял стакан, улыбнулся, голос был тёплый, он говорил на итальянском с лёгким акцентом: — Лейтенант, выпьем за Италию! Или за мир? Что тебе ближе?
Марко, нахмурившись, взглянул на него, пальцы сжали стакан:
— Мир? Ты, Тэсфа, говоришь о мире? Твой народ стреляет в нас из-за каждого камня.
Тэсфа, усмехнувшись, отпил вино, его глаза блестели, он ответил саркастическим тоном:
— Мой народ? Марко, ты же видишь, что я сижу тут и пью вместе с тобой, а не стреляю. Война — это ваша игра, а не моя.
Марко, сжав губы, сказал:
