Мария, сидела за угловым столиком, укрытым в тени, где свет от люстры падал мягко, не выдавая её лица. Её светлые волосы были уложены в аккуратный пучок, а тёмно-зелёное платье, строгое, но с тонким намёком на элегантность, подчёркивало её изящную фигуру. Её глаза скрывали холодный расчёт, а улыбка, тёплая и отточенная, казалась искренней, но была частью тщательно выстроенной маски советской шпионки.
Хельга знала генерала Эриха фон Манштейна не так долго, но за их участившиеся встречи она достаточно изучила его манеры: лёгкое постукивание пальцами, когда он нервничал, длинные паузы перед ответом на сложные вопросы, едва заметное напряжение в уголках рта, когда разговор касался политики. Эти детали были её картой, по которой она надеялась найти трещины в его лояльности нынешнему режиму.
Напротив, сидел Манштейн, в тёмно-сером штатском костюме, но с военной выправкой, выдающей его профессию даже без мундира. Его лицо с резкими чертами и внимательными глазами было спокойным, но пальцы, постукивающие по фарфоровой чашке кофе, выдавали едва уловимое напряжение. Его волосы, тронутые сединой, были аккуратно зачёсаны, а голос, был тёплым, но с оттенком настороженности, как будто он привык взвешивать каждое слово:
— Хельга, ты выбрала «Кранцлер» для встречи. Соскучилась по нашим беседам или работа у Круппа стала слишком утомительной?
Хельга улыбнулась, её улыбка была мягкой, с лёгкой игривостью, а глаза внимательно следили за его реакцией, подмечая каждую паузу, каждый жест:
— Эрих, ты знаешь, как я ценю наши разговоры. Работа у Круппа — это бесконечные контракты, цифры, отчёты. А твои рассказы — это как глоток воздуха. Но, признаюсь, Берлин волнует меня больше. Столько энергии на улицах, столько… надежд. Ты видишь это, сидя в своих штабах?
Манштейн подумал, его брови слегка поднялись, но он сохранил улыбку, отпивая кофе, его пальцы ненадолго замерли на чашке:
— Надежды? Германия восстаёт из небытия, Хельга. Ты видишь это в каждом флаге на Унтер-ден-Линден, в каждом марше. Рейх полон силы, и Берлин дышит ею.
— О, флаги и марши впечатляют, Эрих. Я вижу их каждый день, когда иду на работу. Но в кулуарах Круппа, за кофе, коллеги иногда говорят, что не все в армии… так уж уверены в этом новом ритме. Ты ведь бываешь на приёмах, слышишь такие разговоры?
Манштейн напрягся, его пальцы снова начали постукивать по чашке, взгляд стал острее, но голос остался ровным, почти небрежным, как будто он отмахивался от пустяка:
— Комментировать кто, о чем шепчется — это не моё, Хельга. Армия служит Германии, а Германия — это фюрер. Ты же знаешь, я не люблю сплетен. Лучше расскажи, как там у Круппа? Сталь всё ещё лучшая в Европе?
Хельга улыбнулась:
— Сталь у Круппа безупречна, Эрих, ты это знаешь лучше меня. Но я не могу не замечать, как Берлин изменился. Мы знакомы с тобой достаточно, и я знаю, что ты тоже думаешь о будущем. Неужели в штабах никто не говорит о том, куда ведёт эта… энергия? Не о сплетнях, а о Германии через пять, десять лет?
Манштейн, сделав долгую паузу, посмотрел на неё, его глаза сузились, а голос стал тише, с лёгкой насмешкой, но в нём чувствовалась напряжённость:
— Хельга, ты всегда была любопытной. Я стратег, а не философ. Будущее Германии — в её силе, а сила — в действиях, а не в разговорах за кофе.
Мария, чувствуя, что он уводит разговор, но уловив его паузу, улыбнулась, её голос стал лёгким, почти кокетливым, чтобы смягчить напряжение:
— Ты прав, Эрих, я слишком любопытна. Но твои идеи о танках, о манёврах — они ведь тоже о будущем? Расскажи, я всегда любила слушать тебя.
Манштейн кивнул, его плечи слегка расслабились, но взгляд остался насторожённым, словно он взвешивал её слова:
— Танки — это война, Хельга. Для этого их и производят. Но это разговор не для кофеен. Ты слишком умна для секретарши, я всегда это говорил. Почему бы тебе не заняться чем-то большим, чем перебирать бумаги у Круппа?
Их разговор прервал Ганс Келлер, 40-летний бармен, с густыми усами, который принёс новый кофейник:
— Фрау Шварц, генерал, ещё кофе?
Она кивнула:
— Спасибо, Ганс. Кофе прекрасен.
Разговор возобновился, Мария сменила тактику, её голос стал мягче, словно она вспоминала прошлое, чтобы вернуть доверие:
— Эрих, помнишь приём у Круппа полгода назад? Ты рассказывал о своих учителях, о старой Пруссии, о чести и долге. Тогда ты говорил, что долг — это не только приказы, но и совесть. Берлин так изменился с тех пор. Неужели все в армии верят, что этот новый путь… единственный?
Манштейн откинулся на спинку стула, его пальцы постукивали по столу, а голос был задумчивым, но осторожным:
— Пруссия научила меня дисциплине, Хельга. Она в моем сердце навечно. Но рейх задаёт новый ритм, и мы следуем ему.
— Может, ты прав, Эрих. Но я вижу, как ты думаешь о Германии. Расскажи лучше о своих манёврах. Я слышала, ты готовишь что-то грандиозное.
Манштейн внутренне напрягся:
— Манёвры — это подготовка, Хельга. Германия должна быть готова. Но детали… об этом пока не могу рассказать.
Мария решила, что она сегодня чересчур настойчива, и надо сбавить обороты, она сказала:
