Сергей почувствовал, как боль сжимает грудь. Он вспомнил Светлану, ее рыжие кудри, ее смех. Он посмотрел на женщину, его голос стал мягче.
— Сестра, — сказал он, — я слышу тебя. Твой Петя не будет голодать. Мы откроем столовые, больницы. Зерно пойдет на экспорт, но мы не заберем все, мы дадим вам хлеб, лекарства. Колхозы — это не кабала, это сила общины, всего коллектива. Вместе вы будете сеять больше, получать тракторы, машины. Я сам из простых людей, я знаю вашу жизнь.
Толпа зашепталась, некоторые лица смягчились, но старик с вилами покачал головой.
— Слова хорошие, — сказал он, — но зерно забираете вы, а тракторы — где? Вчера в соседней деревне комиссары забрали половину амбара, люди плакали. Колхозы — это как барщина, как при царе. Мы вам не верим.
Сергей шагнул еще ближе, его глаза встретились с глазами старика. Он видел в них не только гнев, но и усталость, накопленную годами труда.
— Товарищ, — сказал он, — я не царь. Я знаю, что НЭП дал вам вольницу, но он был временным шагом, он не помог бы нам преодолеть отставание от капиталистов. Без заводов, без техники, электричества мы останемся в прошлом. Мир меняется быстрыми темпами, мы должны принимать изменения. Колхозы — это не барщина, это ваш выбор. Мы пришлем специалистов, технику, покажем, как тракторы облегчат труд. Зерно заберем, но дадим вам семена, дадим машины, построим школы. Я вам обещаю: ни один ребенок не будет голодать.
Молодой парень, с вихрастыми волосами и мозолистыми руками, выступил вперед, его голос был дерзким.
— А если не пойдем в колхозы? — спросил он. — Если спрячем зерно? Ты пошлешь солдат? Я слышал, в Тамбове уже аресты. НЭП был нашим кормильцем, а теперь что?
Сергей почувствовал, как кровь стучит в висках. Он вспомнил записи: «1929 — насильственная коллективизация, бунты». Он не хотел этого пути.
— Никто не пошлет солдат, — сказал он, его голос был твердым, но искренним. — Колхозы — ваш выбор. Мы дадим вам время. Но без вашего зерна не будет заводов, а без заводов — будущего. Вашего будущего. Я приеду снова, поговорю с вами еще, увижу снова ваши поля. Мы вместе построим страну.
Толпа замолчала, лица крестьян были хмурыми, но в некоторых глазах мелькнула надежда. Женщина с платком вытерла слезы, старик опустил вилы. Сергей знал, что их доверие хрупко, но он должен был его завоевать.
Сергей вернулся в Москву с тяжелым сердцем. Он отправился на строящийся завод рядом со столицей, где рабочие в пропотевших рубахах укладывали кирпичи под весенним солнцем. Запах свежесрубленного дерева и цемента наполнял воздух, а лязг молотков звучал как пульс новой эпохи. Молодой инженер, Алексей, показал ему чертежи турбины, его голос дрожал от восторга.
— Товарищ Сталин, — сказал Алексей, — эта турбина даст свет тысячам домов. Но нам нужны инженеры, рабочие руки, материалы, а время поджимает. Рабочих итак мало, а еще пайки урезают.
Сергей кивнул.
— Алексей, — сказал он, — такие как ты — будущее нашей страны. Мы дадим все что вам надо. Вы строите не просто заводы — вы строите новую страну.
Рабочие зааплодировали, их лица светились надеждой, несмотря на усталость. Сергей чувствовал, как их вера зажигает искру в его груди, но слова крестьян из рязанской деревни эхом звучали в голове.
Москва, июль 1928 года
Сергей сидел за столом, листая доклад из Украины. Бумага, испещренная торопливым почерком, обещала беду: «В селе Вольное крестьяне сожгли амбар, прогнали комиссаров. Кулаки подстрекают крестьян». Он отложил лист, его пальцы сжали медальон. Он видел страну, разорванную между прошлым и будущим, где крестьяне цеплялись за свои поля, как за последнюю надежду, а партия требовала зерна, чтобы построить заводы. Его желание сделать все бескровно, действовать словом, а не силой, пока нарывалось на сопротивление.
Раздался стук. Вошел Лазарь Каганович. Он положил на стол пачку докладов.
— Иосиф Виссарионович, — сказал он, — коллективизация буксует. Крестьяне бунтуют, кулаки прячут зерно, наших комиссаров бьют. В Кубани вчера прогнали агитатора, в Рязани зарезали весь скот. Надо ударить по кулакам — нужны аресты, конфискации, ссылки в Сибирь. Иначе плана не будет.
Сергей посмотрел на него.
— Лазарь, — сказал он, его хрипловатый голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Аресты? Ссылки? Это все сломает деревню. Крестьяне нам не враги, это наши люди. Мы обещали им лучшую жизнь, если они будут работать сообща. Если мы начнем с крови, мы потеряем страну.
Каганович нахмурился, его кулаки сжались, как будто готовились к удару.
— Иосиф— сказал он, стараясь не повысить голос. — Кулаки смеются над нашими речами! Они поджигают амбары, подстрекают бунты. Ты хочешь пятилетний план, но боишься применить силу. Кулаков надо раздавить, Иосиф, иначе все рухнет.
Сергей встал, его рука сжала медальон так сильно, что края впились в кожу. Он видел в глазах Кагановича фанатичную решимость, но в своем сердце чувствовал боль крестьян. Он не хотел стать тем, кто ломает.
