— Жалко, — сказал Костя, — что мои сыновья не ездят вот так, как твой. Они тоже учатся в военно-патриотическом клубе. Но без поездок.
— Жалко, — кивнула я. — Гоше двенадцать будет летом, а он уже всю Россию объехал.
— А дальше? Какие ещё новости?
— Дальше — всё то же, Костя, — выдыхаю я устало.
После разговора с медбратом пришло осознание: уже поздно. Начало одиннадцатого. И силы на исходе. Уже открывалось второе дыхание. Третье. Пятое. Двадцать пятое. Руки делают то, что надо. Сердце открывается навстречу сердцу и бьётся в унисон. Память архивирует файлы из каждой палаты до момента, как я доберусь до ноутбука. А силы на излёте.
Вдох. Выдох. Смешно. Силы на излёте. А Костя второй год лежит. И верит, что у врачей всё получится. Я нажимаю кнопку «RESET» внутри себя. Всё у меня хорошо. Силы есть.
— Что сказал врач?
— Пока молчит. Сегодня был обход. Приходил лечащий и все остальные. Трогали бедро. Не знают, куда там можно прикрепить эндопротез. Ушли совещаться. Склоняются к тому, чтоб сделать пластику. Взять мышцы с этой ноги и пересадить на бедро. А потом, когда они приживутся, ставить эндопротез.
— Через полгода? — выдыхаю я с ужасом.
— Или через год…
Я смотрю на Костю. И не верю себе. Он не унывает и улыбается глазами.
— Справляешься с этим?
— А что тут справляться. Это всё временно. Конечно, это этап, который нужно пройти. Главное, что я
Или «кто ещё» — улыбаюсь. На шее у Кости на верёвочке коготь медведя. Он тоже Костю там охранял, видимо. И давал силу. Костя сейчас сам как медведь уже. Большущий. Когтей только нет таких.
— А после того, что выжил, сейчас — это просто этап. Справимся. Встану на ноги. Буду снова тренировать девчонок и мужиков в зале. Буду хвалить их за успехи. Говорить: «Молодчина, отлично работаешь. Ещё поднажмём», — улыбается Костя. И добавляет: — Скучаю уже по этому всему.
— А тебе жена приносит картошку в кровать, чтоб ты её там чистил? — вдруг спрашиваю я. Костя смотрит на меня удивлённо.
— Ну, когда она суп готовит, приносит картошку тебе?
Косте нельзя сидеть. Можно или лежать, или стоять. Но если стоять, то недолго. Вот я и думаю, как Костина жена? Приносит картошку? Я бы приносила. Лежишь, чистишь, кожура вниз летит, в миску на полу. Руки протираешь влажными салфетками потом.
— Нет, — говорит Костя. — Не приносит. Я прихожу на кухню на костылях и стоя чищу. Вишу на костылях под мышками и чищу.
— Эх, — говорю, — лучше сидя в кровати. Когда висишь на костылях, нога отекает. Долго не провисишь.
— Отекает, правда, — соглашается Костя. — Но на четыре картофелины меня хватает.
Я выглядываю в коридор и мысленно благодарю медбрата. Он будто забыл обо мне.
— Так как дела ещё? — спрашивает Костя.
Я рассказываю всё, что приходит в голову. У дочери экзамены в школе. Нервы. Около госпиталя — в пяти шагах — цветёт вишня. Так красиво цветёт! Собираемся в короткий отпуск. Дня на три. Попариться в баньке вечером и помолиться о Победе в монастыре днём. Туда, где мощи Александра Свирского.
— Ты же знаешь Александра Свирского?
Спрашиваю, а потом смотрю Косте на шею, где медвежий коготь, и улыбаюсь. Всё ясно.
— Не знаю, но расскажи, — говорит Костя.
— С Александром Свирским такая история произошла, — говорю. — Он умер, считай, почти пятьсот лет назад. Ему тогда было восемьдесят пять. А его мощи — тело то есть — до сих пор нетленно. Не разрушилось. И температура всё ещё тридцать шесть и шесть. Он прославился тем, что видел святую Троицу. И там, где Троица явилась, Александр Свирский основал монастырь. Монастырь стоит на реке Свирь, поэтому и Александр — Свирский. Он по молитвам сотворял разные чудеса. И его канонизировали, то есть признали святым, очень быстро. Через пятнадцать лет после того, как он отошёл ко Господу. Ну, в смысле умер. А потом, спустя сто с чем-то лет после смерти, обрели его мощи. Тогда нашли могилу, вскрыли гроб, а тело оказалось нетленным. И этим мощам поклонялись люди, пока не пришла Советская власть. И мощи исчезли. В 1918 году. А нашлись спустя восемьдесят лет, угадай где?
Костя нахмурился:
— Где?
Правда, он нахмурился ещё раньше. Вся эта история и так была непростой. Ну, когда на шее коготь медведя. А когда в любой момент может нагрянуть медбрат — и вовсе.
— У вас здесь. В Военно-медицинской академии. В музее анатомии. Тут больше десяти тысяч экспонатов, потому и получилось скрывать мощи так долго. В сороковых годах «мумию» демонстрировали курсантам на лекциях. Это был образец естественной мумификации. Но поскольку «мумия» скорее опровергала законы, чем подтверждала, то основное время мощи лежали в запасниках, без этикетки и опознавательных знаков. А в 1998 году признали, что это не безымянная мумия, а мощи Александра Свирского. И пока мощи лежали на освидетельствовании здесь, под лучами дневного света на протяжении нескольких часов, то они — можешь себе представить? — приняли загар.
— Ого! — говорит Костя.
