— А я просто орал. Просыпался, ёлки, от своего крика. Открываю глаза, а надо мной уже жена с младшим сыном стоят. Будят, ёлки, — говорит первый Саша.
— А старший сын где? — спрашиваю я. — Раз младший есть, значит есть и старший. Просто логика.
— Авдеевку берёт, — выдыхает первый Саша. — Мы же с ним оба там были. Нас обоих мобилизовали. Но меня затрёхсотило, а он теперь за нас двоих там, ёлки.
Я не смотрю новости. Я слышу новости от бойцов. Вдоль коридора койки. Мест в палате нет. Авдеевку берут.
…Санитарка заходит в палату, чтоб собрать у бойцов пакеты с мусором. Останавливается. Смотрит на меня. На Сашу, что выдыхает в такт движениям моих рук и старается не морщиться. Чтоб не выдать себя и продышать боль.
— А вы можете любого на ноги поднять? — спрашивает меня санитарка.
— По воле Божьей, — отвечаю серьёзно.
Санитарка стоит рядом. Смотрит. Не уходит. Будто просит объяснений.
Я убираю спазм в илеоцекальном клапане. В кишечнике.
Вдох. Выдох.
— Полностью выдохни, Саш, всё. Чтоб воздуха не осталось. И не дыши. Напряги пресс. Не дыши. Отпускай, дыши.
Санитарка рядом тоже не дышит. Будто на её глазах происходит волшебство.
— Я ни при чём. Бог дал такие руки, — обращаюсь к женщине.
— Дай вам Бог здоровья, — отзывается она в ответ.
Я начинаю разглядывать её — полноватая пятидесятилетняя, обычно смешливая.
Сегодня санитарка не смеётся. Останавливается в дверях. Оглядывается на меня. На Сашу, что дышит громко, стараясь не пропускать вдох-выдох. На всех бойцов. И закрывает за собой дверь. Чувствую, что санитарка мысленно перекрестила нас всех. Подумала: «Вот бы я подняла на ноги всех лежачих в этой палате. Вот бы».
Но пока наши идут в наступление. Берут Авдеевку. И раненые прибывают.
— Он там за двоих теперь, ёлки, мой старший сын, — выдыхает второй Саша.
Я выдыхаю вместе с ним. И в этот момент у меня звонит телефон.
Игорь. Тот самый. Из Крыма. С шальной пулей, что прошла под ремнём. Я включила его на громкую связь — для всех:
— Ир, привет. Ты как? В госпитале? Ребятам привет. Скажи им, пусть восстанавливаются! Я тоже пока восстанавливаюсь. Но уже лучше. Скоро на фронт. Работы много. Надо работать, Ир. Надо побеждать. Напишу уже оттуда. А вы там это… молитесь за нас. Слышишь? Спасибо тебе за всё, Ир. Давай, на связи. Мой взвод работает сейчас на авдеевском направлении. Туда иду.
Игорь отключился. Я положила телефон на тумбочку. Оглянулась вокруг — в палате стояла непривычная тишина. А что тут скажешь.
Я глубоко расслабляла Сашин живот. И вспоминала, как мы познакомились пару недель назад.
Мы познакомились на концерте казачьего ансамбля «Атаман» в Александро-Невской лавре. На концерте было тридцать бойцов СВО после госпиталей. Между госпиталями. Перед новой отправкой туда — «за ленточку».
— Меня зовут Ира, — сказала я, подойдя к автобусу с бойцами, чтоб познакомиться. — У меня все билеты, я сейчас вам помогу в зале.
По трём звёздам на погонах я определила полковника. Сделала шаг к нему.
— Товарищ полковник! Если есть вопросы, то меня легко заметить в зале, я в красном.
— Принято, ведите нас куда надо, — полковник кивнул.
— Нас тоже легко будет заметить в зале, — в тон мне ответил высоченный боец — выше всех.
Мы расхохотались. Да, камуфляж сложно не заметить. Так и познакомились с Сашей. Ну то есть сначала с товарищем полковником. И тут же с Сашей. Пока шли в зал, я отметила: нога не сгибается в колене, рука в аппарате, контрактура пальцев.
Я рассаживала бойцов по местам. Пересаживала поближе к сцене. Находила нужные слова. Обнимала парней в орденах и без. Благодарила. Гардеробщик ставил стулья к стене — для тех, у кого после ранения не сгибалось колено, и спрашивал, удобно ли будет. Саша сел около стены.
Буфетчица грела самовар и заваривала чай, пока девушки-волонтёры накрывали столы, сын помогал. Дочь (моя взрослая невероятная дочь!) рассаживала ребят в зале. В воздухе пахло так… что было понятно — это наша общая война. Под Петербургом нет окопов, и беспилотники не долетают. Но совершенно ясно — мы все тут по одну линию фронта. Ребята за нас воюют, а мы прикрываем с тыла. Наливаем чай. Смотрим в глаза. Даём веру. Молимся.
Артисты готовились к концерту. Оставалось минут десять. И несколько часов до отъезда «Атамана» в Мариуполь. Вокруг всё было таким отчаянно-настоящим — вот этим всем, из песен, что с самого детства в крови. Родина, любовь, берёзки, мужество, честь, верность себе, Богу.
Сейчас это было физически ощутимо.
В зал зашли ребята-инвалиды из петергофского дома-интерната. Разного возраста. С синдромом Дауна, с ментальной инвалидностью. Подшефные «Атамана». Расселись после долгой дороги.
В зале потух свет, и зазвучала мелодия. Две опоздавшие бабушки не успели встать в проходе, как бойцы соскочили со своих мест и усадили их. Сами пересели чуть подальше. Сердце билось гордостью. Настоящие.
