В госпитале было столько раненых, что нас некуда было положить. В коридоре всё заставлено — кто на каталке лежит, кто на полу. Крики, суета, все бегают, всё в кровище кругом. С меня срезали остатки одежды, часы и документы положили в пакет.
«Сейчас борт на Питер будет, там подлатают», — сказал молодой парнишка в хирургическом костюме. То ли медбрат, то ли врач. Думаю: если в Питер — значит, всё будет хорошо.
Погрузили. Борт под завязку. Раненые в четыре яруса, без ног, без рук, наспех перевязанные. Стонут, кто-то орёт благим матом, кто-то без сознания, жара невозможная. Скорее бы долететь, во рту всё пересохло.
На полосе нас уже встречала куча автомобилей скорой помощи. Грузили по два человека в машину — и в госпиталь.
Меня загрузили в машину с морпехом без руки по локоть. Он орал всю дорогу. Потом и в реанимации мы с ним вместе лежали. В приёмном покое нас распределяли по отделениям. Подошла врач хирургического отделения, потыкала пальцем в живот: «Хм-м… Интересный случай». И тут же закричала что было сил: «Срочно в операционную!»
Как ты понимаешь, борщ после этого дня не ем.
Костя замолчал. Перевёл дух. Глотнул воды. Посмотрел на меня — вот и всё.
— Слушай, Самурай, — спросила я, — а как ты ощущал время на войне?
— Как кусок жизни. Просто отрезок времени. Как путь, который надо пройти.
— Ты прошёл этот путь достойно! — улыбнулась я.
— Мурашки пошли в онемевшее бедро, — улыбнулся в ответ Костя, кивая на мои руки.
Я опустилась с живота на раненую ногу. Трогала колено. Импульс шёл в бедро.
— Кем ты был до СВО?
— Инструктором тренажёрного зала.
— Поможешь мне поднять пульс на тренировке? — спросила я. — Фигачу, а выше ста двадцати — ста тридцати — никак.
— Не вопрос! — серьёзно ответил Костя.
И улыбнулся так, что я поняла — сработаемся. Жизнь длинная. Нам будет чем заняться, когда победим. Когда я выйду на метафорическом полустанке, а рядом будет кто-то из моей Великой Страны. Независимо от того, где я выйду. Казань? Сыктывкар? Волгоград? Владивосток? Порхов? Мурманск? Екатеринбург?
У меня везде теперь свои люди.
— Дышать будем дальше? — спросил Костя.
Я в ответ положила руки на рёбра и кивнула: начинаем.
Я вышла из палаты спустя полтора часа. Девчонки, Надя и Женя, закончили раньше, перешли в соседнюю палату. Я направилась туда же.
В дверях столкнулась с Саней. Он возвращался из своего колясочного километрового забега по коридору. Я улыбнулась ему.
— Так вы скажете, — посмотрел мне в глаза Саня серьёзно, — почему приходите? Мне непонятно.
— Скажу, — говорю. — Раз вам так важно это узнать, я скажу. Только чтоб никто не слышал.
Саня кивнул и сдал на коляске назад. В коридор. Чтоб я могла выдать свою военную тайну. И чтоб лишние уши не слышали ничего.
— Была такая история, Александр. Июнь сорок первого. В первые дни войны в деревню пришли повестки. Мобилизация. Бабы плачут. Водка льётся. Машинка сбривает чубы. И только один мужик сажает картошку. Три часа осталось до военкомата — сажает. Два часа — сажает. Час — сажает. Люди смотрят на него — никак с ума сошёл? Можно это время за столом провести с тостами. Можно успеть в баньке напоследок попариться. Можно с бабой своей помиловаться. А он сажает. К тому ж конец июня. Поздно уже картошку сажать. А мужик — прямо с огорода, захватив вещмешок — в военкомат и на войну.
— И что дальше? — спрашивает Саня недоумённо.
— То, что эта картошка спасла жизнь его семье. И ещё нескольким семьям рядом. А когда партизаны в лесах около этой деревни прятались — и им тоже. Мужик вернулся домой через четыре года — цела его семья. И вот тогда уже были и тосты, и банька.
— Не понял… — нахмурился боец.
— Считайте, что вы, уходя на фронт, посадили картошку. И сейчас мы здесь восстанавливаем вас, потому что вы сделали всё правильно. И чтоб вы вернулись с Победой домой, у нас тут есть всё — время, силы, картошка… Эту картошку, конечно, поздно посадили — когда уже спецоперация в разгаре была. В смысле волонтёров в госпиталь не сразу допустили. Но, как видите, взошла картошка.
— Понял! — Саня миролюбиво улыбается.
— А ещё, — улыбаюсь я в ответ, — у рыбаков есть присказка: «Время, проведённое на рыбалке, не засчитывается за время жизни». Знаете?
Он кивнул.
— Тут — то же самое. Время, проведённое в госпитале, не засчитывается. Ты как бы живёшь. Но тебе это время не засчитывают. И в итоге у меня там, наверху, в божественной бухгалтерии, сложат все субботы, и я проживу на год-другой подольше.
Саня ухмыльнулся:
— Теперь вообще ясно. Так бы сразу и сказали!
Саня Морев направился в палату. Оглянулся на пороге и сказал, не таясь, — видно, что не военной тайной поделился:
— А у меня война — это просто жизнь. Где-то день за два. Где-то за три. Но ничего такого. Просто жизнь. И там, за ленточкой, и здесь. И дальше — тоже, та жизнь, которая будет в военкомате — это просто жизнь будет. Просто жизнь и служба России.
Он заехал на коляске в пятнадцатую палату. А я пошла в соседнюю. Ну раз уж субботы не засчитываются за время жизни.
