Спустя неделю я зашла в палату. Там были все новенькие. Костю выписали домой до Нового года. Игоря отправили на реабилитацию. Саня — по традиции — свои планы и координаты не сдал. Про Андрея и Вадима я ничего не знала (девчонки Надя и Женя с ними работали).
Я вдохнула. Выдохнула. Огляделась. Рядом с Саниной кроватью по-прежнему стояла коляска. Новая. На ней лежал боец без обеих ног.
Я подошла и улыбнулась.
— Ира. Реабилитация.
Боец посмотрел настороженно:
— Вова.
— Хочешь, расслаблю плечи?
Он просиял, но старался не подавать вида:
— Как хочешь. Мне в принципе всё равно.
Я была здесь для того, кому всё равно. Кто не хочет жить. И не верит в новую жизнь.
— Когда было ранение?
— В первый день войны, Ирин. 24 февраля. Обидно. Не успел повоевать.
Вова дышал. Я искала смыслы и аргументы. И расшевеливала рёбра. Живот был в спазме — последствия осколков и ампутаций. Я верила, что найду правильные слова. Мои руки сами находили верные пути к тому, чтобы в следующий раз Вове было не всё равно. И чтобы стало легче прямо сейчас.
Игорь позвонил спустя пару месяцев. В субботу.
Я обрадовалась.
— Как ты?
Он доложил обстановку:
— Собрали кость из двух частей, соединили с помощью пластины. Титановая. Будет со мной навсегда. Ты же понимаешь — в руке нет части кости. Зато там остался кусочек пули. При контакте пуля раздробила кость, и часть её отлетела. Этот кусочек закапсулировался, руку не тревожит. И, чтоб лишнюю травму не создавать, не стали его трогать. Плюс от кинетического действия пули мне контузило нервы, мизинец и безымянный палец ещё онемевшие. Контрактура трех суставов помимо самой травмы.
— Ты где сейчас?
— В Крыму. Грязи здесь. Плечо лечу. Оно начало восстанавливаться. А до этого меня из Питера отправили в Забайкалье. Там подлечили кисть, растянули её. Кисть движется теперь. В Забайкалье сказали, что рука будет заживать год, а полное восстановление функциональности займёт около пяти лет.
— Как локоть? — спросила я.
— Не разгибается пока. Зато я сейчас уже сам могу поднять руку, могу в море плыть. Есть прогресс!
— Какие планы?
— Работы много, воевать и воевать, — выдохнул Игорь. — Надо стараться восстановить руку побыстрее. На фронте обстановка тяжёлая.
— Спасибо тебе! — улыбнулась я в камеру. — Игорь, благодарю тебя. Горжусь тобой!
— Не вижу ничего такого, — усмехнулся он. — Делаю, что должен. И слава богу!
Я кивнула: слава богу. Пусть получается.
Но как же непросто отпускать своих уже ребят — обратно. Молиться за них. Не спать. Ждать вестей.
Игорь будто прочёл мои мысли:
— Ир, кому-то же надо это делать! Хочу собрать своё подразделение. Будем стараться воевать с меньшими потерями. У меня будут смелые, здравые, самоотверженные ребята. Будем показывать очень хорошие результаты. Надо побеждать.
Я молчала. Вспомнила теперь: Игорь в госпитале говорил мне об этом. Что мечтает о своём подразделении.
— Надо побеждать, — повторил Игорь. — И не переживай. Это моя работа, Ир. Даже не так. Это — моё призвание. Поняла? Восстановлюсь — и в строй. Есть такая профессия — Родину защищать. Кто-то должен учить детей. Кто-то делать на заводе детали. А кто-то должен брать автомат в руки и побеждать.
Я всё поняла. Надо побеждать. Будем побеждать. Кому-то же надо это делать. Вот он и делает. Они делают.
И я делаю тоже. Суббота же. Обыкновенная суббота.
Я захожу в палату и ищу глазами Сашу. Александра из Старого Оскола. Сегодня в палате из шести бойцов — четыре Саши. Двое, правда, спят.
Я подхожу к Саше из Оскола. Кладу руки на живот. Дышим. Там столько всего. Столько спазмов, боли и антибиотиков, что прежде, чем я доберусь до его руки, пройдёт час.
Через проход лежит на кушетке второй Саша — мужик лет сорока пяти. С ранением в ногу. Невысокий, коренастый. Из той далёкой России, которой на карте нет толком. Она есть, конечно. От Барнаула на машине куда-то вглубь. Вниз. Фантазии не хватит, чтоб разобраться, что там за Россия.
Иртыш помню на карте, Ангару, Томь, Катунь. Рядом то ли Казахстан, то ли уже Монголия…
…Этот Саша восстанавливается после операции. Рассказывает, как поедет домой, какие планы там.
— Вот только, ёлки, — говорит он, — не знаю, что ночами делать.
Никто не смеётся. Потому что никто не знает.
И я тоже не знаю. Я не знаю, что делать ночами человеку, который видел всё это. Который был в самом пекле.
— Я приезжал домой между операциями на месяц, — говорит Саша. — Жена с младшим сыном извелись. Я засыпал и, ёлки, начинал орать во сне! Здесь-то укол вколют, и готово. А там… Ёлки…
— А тебе снится война? — спрашиваю я.
— Снится, — кивает Саша. — Но я же на тяжёлых обезболах. Считай, под наркотой. Редко, когда тройничок вколют — анальгин с но-шпой и димедролом. В основном колют промедол. У меня сейчас боли страшные, по два миллиметра в день руку вытягиваю. Мне снится бой, а просыпаюсь — как выныриваю из болота — и ничего не помню. Так только, какие-то отрывки, как в нас стреляют. Как мы стреляем.
