— Нет-нет, в этом. Ещё пару недель назад. У нас был концерт в Бостоне и в Балти…
— Ага, ври больше.
Концерт вот-вот должен был закончиться, судя по тому, что ты спел почти все песни, которые когда-то пел я. Моя собеседница не желала больше со мной общаться, и я осторожно протискиваясь сквозь слушателей, выбрался на улицу, прямо в облако из сигаретного дыма. Здания в районе располагались так тесно друг к другу, что и мышь бы не пролезла. Я оббежал квартал справа и остановился у служебного выхода из клуба. Это был небольшой пятачок асфальтированного пространства, выходящий к узкому проезду, ведущему к улице Лагардия Плейс. Здесь же был припаркован автомобиль Росса, до боли знакомый и за несколько поездок, ставший чуть ли не самым родным. Окна были наглухо закрыты и чернели, словно глаза проклятых людей из фильмов ужасов. Я присел на бетонный бордюр, заграждающий проезд транспорту, и стал ждать.
Первым из запасного выхода появился Нильс, он нёс две гитары и большую сумку. Я поднялся на ноги и ощутил, как успел замёрзнуть, ожидая ребят. Нильс направился к машине, открыл багажник, сложил туда вещи. Потом открыл водительскую дверь и завёл двигатель. На моё присутствие он не обратил ни капельку внимания, словно и не видел меня вовсе. Я преодолел разделявшие нас десять метров и остановился напротив, торчащей из салона автомобиля ноги Нильса. Изнутри раздавались радиопомехи.
— Привет, — сказал я негромко.
В этот момент из клуба вышли Росс и Лайк. Они тоже подошли к машине, даже не взглянув на меня.
— Где Мона? — спросил Нильс, вылезая наружу.
— Придёт, — ответил Росс. — С костюмами возится.
Росс открыл багажник и помог Лайк утрамбовать там длинную чёрную сумку, в которой, очевидно, лежал синтезатор.
Я чуть отошёл в сторону, чтоб не мешать ребятам перемещаться. Мне было практически всё равно, что они не хотят разговаривать со мной. Важнее всего был ты, и я ждал тебя в твёрдой уверенности, что между нами ничего не изменилось.
Ребята негромко переговаривались между собой, словно у них только что было заседание кружка литераторов в библиотеке, а не потрясающий рок-концерт. Вскоре появилась Мона с двумя набитыми пакетами, а за ней и ты — налегке. Я хотел броситься к тебе, но заставил себя дождаться, когда ты поравняешься со мной, и позвал по имени. Ты не обернулся. Может, не расслышал? Громкая музыка часто заставляет слегка глохнуть.
— Да блин! — выругалась Мона, стоя у открытого багажника со своими пакетами.
— Что такое, детка? — спросил ты. Твой голос звучал так знакомо, словно мы говорили только вчера. Я был счастлив услышать его, хотя «детка» предназначалась не мне.
— А ты не видишь? — проворчала Мона. — Не входит!
— Чего ты, а? Не психуй, — ты прижался к своей девушке со спины, и у меня неприятно свело челюсти.
— Что там у вас? — поинтересовался Росс, высовываясь из машины. Нильс и Лайк уже давно сидели внутри и о чём-то болтали. Мне хорошо было их видно из-за света внутри машины. — Неси в салон.
Росс взял один пакет, Мона второй, и вместе они стали засовывать их на заднее сидение машины, под возмущённые возражения Лайк.
Это был шанс. Я подошёл к тебе и окликнул. Ты повернулся и бросил на меня такой отстранённый взгляд, словно я был пустым местом или невидимкой. Из машины раздались звуки музыки, а затем голос Моны:
— Выключи! И так уши болят!
— Какая нежная, — проворчал Росс.
Я видел только спину Росса, но потом он вдруг повернулся, и наши взгляды пересеклись. Я как раз в этот момент протянул руку, чтобы дотронуться до тебя, но отвлёкся на Росса и не уловил выражения твоего лица.
— Эй, Фер! — окликнул он тебя. — Ты идёшь? Ждём только тебя.
Ты повернулся ко мне спиной.
— Френсис, — позвал я, надеясь привлечь внимание, произнеся твоё старое имя.
В этот момент произошли две вещи: ты сделал движение, чтобы обернуться, и закричала Мона.
— Ааай! Да что же это?!
Ты забыл про меня и ушёл спасать свою девушку от неизвестной беды. А потом двери в машину закрылись, и вы уехали. Я остался стоять, словно замороженный холодным дыханием какой-нибудь ведьмы, превращающей всё в лёд.
Всё казалось неправильным. Я понимал, что ребята злятся на меня, что я их бросил. Но всё равно это было слишком. Лучше бы они накричали на меня, обозвали последними словами, даже плюнули бы каждый в меня. Да что угодно! Только не этот молчаливый бойкот. Мне опять пришли в голову мысли, что никого из вас и не было, что это всё бред моего больного воображения, что у меня никогда не было друзей, что никогда не было тебя.
Несколько минут я стоял и жалел себя, одновременно ненавидя за то, что поверил, что могу быть таким же, как другие: важным и нужным кому-то. А потом я медленно побрёл вперёд.
