— Не ел суши? — изумился ты. — Так не бывает! Откуда ты…
— С Плутона, — перебил я тебя.
Ты выложил перед собой плетённую из дерева салфетку.
— Да-да, я помню, — сказал ты, не отрывая взгляда от того, что для тебя сейчас было важнее меня.
От моей помощи в готовке ты отказался, сославшись на то, что человек, который не ел суши, не может их готовить. Пока ты мыл овощи, я уселся на высокий стул у стойки, подпёр рукой щёку и принялся считать линии на бамбуковой салфетке.
— Эй! Не трогай моё лицо! — крикнул ты, вернувшись к столу. Пока соображал, что ты имеешь в виду, ты дёрнул меня за руку, от чего я чуть не уронил голову на стойку. — Я же сказал, не порти красоту.
— Извини, — пробормотал я. — Я, наверное, пройдусь, ладно? Займу чем-нибудь руки.
— Ага, иди, рассмотри себя, как следует, в зеркале. Я позову.
Я поднялся наверх, включил настенное бра, залез на кровать и вытянулся во весь рост. До зеркального потолка оставался почти метр, света было недостаточно, но я всё равно узнал лицо, смотрящее на меня с потолка. В этот же миг догадка прошибла меня током от кончиков волос до ногтей на ногах: ты сделал из меня свою копию. Вот для чего была диета, шрам от ожога.
Но зачем всё это? Ты всегда мечтал о брате-близнеце или же задумал нечто грандиозное? Связано ли это с сюжетом песен?
Было бы естественным желанием расспросить тебя обо всём, но я по-прежнему не знал, с чего начать, как подобрать слова. Мы поужинали роллами с едко пахнущим соусом, от которого мне весь вечер хотелось пить. Мне бы стоило радоваться: ты приготовил для меня ужин, лично для меня, сам ты! Но меня разбирали противоречивые чувства. А потом ты куда-то ушёл, а когда вернулся, в руках у тебя было здоровенное прямоугольное зеркало без рамы. И как только ты дотащил его?
Ты поставил зеркало у свободной стены напротив запрятанных под полиэтиленом скульптур, под высоко расположенными окнами. Его пришлось слегка наклонить, и от этого, если низко присесть, можно было увидеть отражение потолка. Несколько секунд ты ходил перед зеркалом, определяя, где встать, чтобы поместиться в нём во весь рост, потом толкнул меня на своё место. Я увидел худощавого чуть сутулого человека с чёрными волнистыми волосами до плеч, большими глазами, острыми скулами и с перекошенным от ужаса лицом.
— Эй! — крикнул ты. — Не порти моё лицо. Улыбнись, что ли.
Я попытался сделать то, о чём ты меня попросил, но получилось совсем не так, как у тебя, и твоё отражение в зеркале скривило губы в отвращении.
— Какого упыря! Ты можешь хоть что-то сделать нормально?! — ты в сердцах шлёпнул себя по ноге и завыл от боли, а, может, досады, потом завертелся, как волчок.
Я наблюдал за всем этим в отражении, и у меня родилась идея.
— Ференц, — тихо позвал я тебя, но ты всё равно услышал и подошёл. — Да, точно. Если ты будешь рядом, я смогу повторять твои движения. Можешь быть, как обычно…
— А я как? — фыркнул ты.
— Да… Нормально, так хорошо.
Ты закинул мне руку на плечи, уставился на своё отражение, надул щёки, сделал брови домиком и, в общем, сделал такое лицо, будто сейчас заплачешь. Или, точнее, словно ты изображаешь, что сейчас расплачешься. Я попробовал повторить, но тут до меня дошло, что ты пародируешь меня, и я пихнул тебя в бок, высвобождаясь из объятий.
— Ой, деточка обиделась, — ты помахал кулаками у глаз, будто вытираешь слёзы.
— Вовсе я и не обиделся, — возразил я. — Просто ты не помогаешь.
— Окей. Исправляюсь.
Ты сел у самого зеркала и позвал меня. Вблизи наши лица хоть и были теперь очень похожи, но всё равно отличий было море. Ты, видимо, тоже обратил на это внимание.
— Надо исправить тебе брови. Какие-то они у тебя неправильные. И это, — ты вытащил из моей причёски прядь волос и выпустил её на лицо, — тоже. Чё они вьются, как бабочки над цветком? Были же прямые.
— А остальное? — осторожно спросил я, стараясь не встретиться с тобой глазами в зеркале. У меня было ощущение, что это я виноват, что получился не точной копией тебя.
— Что остальное? Тебе что-то не нравится?
Я хотел сказать о том, что мы не совсем похожи на близнецов, но промолчал, потому что не знал, а надо ли тебе именно это. Может быть, так ты и задумывал. Или… Вдруг ты не видишь разницы, а я тебя лишь расстрою.
— А что остальное? — снова повторил ты. — Остальное неважно, всё равно оно сгорит в огне, — я вздрогнул, но приложил все силы, чтобы не выдать, что понимаю, о чём речь. Даже, несмотря на то, что, вероятно, я как раз таки ничего и не понимал. Ты бросил на меня настороженный взгляд, — …или его скроет грим, — закончил ты.
Это был подходящий момент, чтобы признаться, что прочитал твои стихи, и спросить об их смысле, но я опять не решился. А потом мы долго кривлялись у зеркала — ты менял выражения лиц, а я повторял за тобой — и лучшего случая не представилось. Обезьянничать оказалось не так уж и сложно, и под конец это развеселило нас обоих, хотя ты и пытался сдерживаться ради дела. Урок актерского мастерства закончился тем, что мы оба лежали на полу и умирали со смеху.
