Я бросился за салфеткой и принялся вытираться, косясь на твою однобокую улыбку. Сложно было сказать, смеялся ты надо мной или нет. Вот, если бы ты на самом деле был здесь, я точно бы это определил.
Пока я доедал, ты смотрел в телефон и чему-то улыбался. Вскоре у нашего столика появился Росс.
— О, привет, голубки! Ну… не в смысле влюблённые, а в том смысле, что вы хаваете, как эти птички…
— Я ел жвачку, — сказал ты и надул большой пузырь.
— Думаю, с голубями такое тоже иногда случается, — произнёс Росс с озадаченным видом. — Нас так не пустят же? Надо Нильса ждать?
— Без понятия, я не пробовал, — ты оторвал взгляд от телефона и впервые посмотрел на Росса.
Росс сделал удивлённое лицо и отошёл к барной стойке. Мне показалось, что вы с ним не очень ладите.
Вот так быстро я перескочил с уверенности в том, что с головой дела у меня плохи, на принятие наблюдаемых событий. И с чего я взял, что такого не может произойти? Пока ничего сверхъестественного не произошло: ты же просто сел за тот же столик. Ну и что? Остальное осталось прежним — ты со мной толком не разговаривал.
Нильс появился в компании девчонок. Он поздоровался сначала с барменом и взял у него ключ, а затем подошёл к нам (Росс уже вернулся, убедившись, что без Нильса мы и дальше будем сидеть, как обычные едоки).
— Смотрю, ты опять без инструмента, — я не сразу понял, что вопрос адресован мне, потому что смотрел Нильс куда угодно, но только не на меня.
— Фи, ну и ладно, — ответил ты за меня. — Скрипка — это так тупо.
Нильс закатил глаза, но ничего не сказал, и отправился к служебной двери. По дороге вниз со мной поравнялась Мона и сильно толкнула бедром. Я даже впечатался в стену. Я хотел спросить «за что?», но она уже умчалась вперёд.
— Осторожней, — услышал я из-за спины голос Росса. Наверно, он решил, что меня качает или я просто жутко неуклюжий.
Когда мы все оказались в репетиционной комнате, Нильс сказал:
— Кто знает, что сегодня за день?
Все наперебой начали предполагать, у кого мог быть день рождения, а Росс даже спросил, не сделал ли Нильс предложение Лайк. Нильс всё это равнодушно проигнорировал.
— Сегодня ровно три месяца группе. Ладно, раз это никому неинтересно, можно заняться делом.
— Да нет, — возмутилась Лайк, — можно и отметить. Давайте задержимся, посидим в баре, отметим? Ну, так, немножко, всё-таки дата маленькая, но важная. А ещё отпразднуем появление нового участника.
— Его уже приняли?! — Мона аж подпрыгнула от негодования, а потом изобразила, что её тошнит. Видимо, от меня.
Я посмотрел на тебя и увидел то, что придало мне уверенности, несмотря на явное негативное отношение Моны: ты посмотрел на неё с нескрываемым раздражением. И я понял, ты — на моей стороне.
Ты помнишь, чем мы занимались на моей первой полноценной репетиции группы?
Перерабатывали материал под мой тембр голоса. Так сказал Нильс, а мне же показалось, что просто дурачились. Хоть на меня и не особо обращали внимания, что довольно трудно, когда переделываешь песни под именно мой голос, но я всё равно чувствовал себя частью этой маленькой вселенной, спрятавшейся в подвале бара. И пусть не её центром, не Солнцем, а маленьким и скромным Плутоном, но мне было позволено вращаться вместе с другими планетами вокруг главной звезды — вокруг тебя. А большего мне и не было надо.
Как я понял, группа на самом деле называлась Братскими узами, что нисколечко не смущало ни Лайк, ни Мону. По мне, так это было немного странное название, но я не стал возмущаться. В конце концов, кто я такой? За свои три месяца ребята создали шесть песен, причём, большую часть — Нильс. А вот, кто писал тексты, я так и не понял. Наверное, ты. Нильс занимал почётное место ритм-гитариста, Росс — играл на басу, девочки всё так же поочерёдно меняли друг друга на ударных, а ты оказался клавишником, а не вовсе лишь автором, как я подумал, когда увидел выступление с Нильсом в качестве солиста на импровизированном концерте у арки Вашингтона.
Мы всё веселились: я пытался подражать пению, точнее рычанию Нильса, чем жутко веселил Лайк, Росса и даже Мону; девчонки пробовали играть в четыре руки, Росс изображал пьяную рок-звезду, а ты просто смеялся и иногда поглядывал на телефон. Один лишь Нильс оставался каким-то невероятным чудом серьёзным в нашей хохочущей какофонии.
А потом оказалось, что ты и Нильс серьёзно поспорили о том, как именно мне петь. Ты хотел Курта Кобейна, а он — Кори Тейлора. Но в одном всё же вы сошлись: мне нужно было выдать больше энергии и эмоций.
— На первый раз сойдёт, — сказал Нильс после десятиминутного спора такого накала, что все остальные перестали веселиться и наблюдали за поединком. — Видимо, он нас стесняется, с голосом-то всё в порядке. — Видимо, он сказал это тебе, но я уже и так начал привыкать, что обо мне чуть ли не все говорят в третьем лице, несмотря на то, что я был совсем рядом. — Но если так будет продолжаться и дальше… Это пустая трата времени.
— Что ты хочешь от меня? Привыкнет когда-нибудь, — пожал плечами ты.
