Понятно, что таким образом в меня вдалбливали знания, но… Вот лопнет какой-нибудь сосудик в голове и всё — кранты эксперименту!
Однако всё вроде бы обошлось и прошло нормально. Свой мозг я и до этого не запускал, старался развивать по мере надобности и даже выше, а сейчас его вообще заставили работать не на привычные десять процентов, а на все восемьдесят пять! Больше вряд ли смогли заставить — я мысли читать не научился, а это значит, что недожали слегонца.
Я же обучался, вспоминал всё заново и иногда… В редкие моменты приходили воспоминания как бы сами собой.
В семидесятые годы, когда город манил людей стальными объятиями заводов и широкими проспектами, дед с бабкой, словно перелётные птицы, каждое лето возвращались в родное село. Деревня манила их не ностальгией, а щедростью, сравнимой разве что со сказочным садом Гесперид. Привезут мешок картошки — увезут пять. Земля одаривала их, как добрая мать родных детей.
Меня, мальчишку, брали с собой в эти походы за деревенским богатством. Пока взрослые, согнувшись в три погибели, добывали из чёрной земли «стратегический овощ», я бороздил водные просторы на пластмассовом кораблике. Он блестел на солнце, как серебряная рыбка, а я воображал себя капитаном, плывущим по изумрудному морю. Пусть это море умещалось в бочке с дождевой водой, но там происходили такие приключения, какие даже капитану Джеку Воробью не снились!
Моя бабка, женщина с глазами, острыми как серп, скоро заметила неладное. Дед, обычно равнодушный к сельским трудам, вдруг преобразился. Он начал рваться на нелюбимую прежде работу, а в перерывах неизменно подходил к старой берёзе на краю огорода. То поправит под ней грабли, то будто случайно обопрётся о ствол, задумчиво глядя в её шумящую крону.
Бабка молчала, но в её голове поселилась тень подозрения.
На следующий день, когда дед ушёл в поле, она подошла к берёзе. В морщинистых руках ствол оказался не таким уж гладким, и оказалось, что старое дерево хранило тайну. Дуплистое нутро берёзы скрывало не сказочную иглу Кощея, а пять бутылей самогона, аккуратно укутанных в солому. Они поблёскивали в темноте, как янтарь в торбе купца.
Мудрая женщина не стала устраивать сцен. Вместо этого она, словно алхимик, превратила пять бутылей в десять, разбавив хмельной эликсир хрустальной колодезной водой. Две припрятала — про запас, на чёрный день.
Дед потом ходил задумчивый, как осенний лес. Его «энергетик» вдруг потерял былую силу, а берёза перестала манить своим тенистым уютом.
Что касается «зелёного змия», то со мной на эту тему беседовал сам хозяин особняка. Профессор Степанов, Михаил Дмитриевич, смотрел на меня ласково, как мог смотреть профессор Преображенский на собаку Шарика до операции:
— Ну-с, как у вас с алкоголем, любезный? Употребляете или как?
— Или как, профессор, — ответил я. — На зоне особо не побухаешь, да и не в радость мне это — клетки мозга поутру в унитаз сливать.
— Ну да, ну да, я слышал, что в вашем деле мозг был рабочим инструментом. Однако надо учитывать тот факт, что в СССР частенько важные вопросы решались за рюмкой горячительного. Вы как? Умеете правильно пить?
— Ни разу в жизни пьяным под забором не просыпался. Даже когда молодым и безголовым был, то всё равно до дома добирался. А как женился, так и вовсе завязал.
Профессор Степанов медленно прошёлся по кабинету взад-вперёд, его тень скользнула по дубовым панелям стен, словно маятник старинных часов. Хозяин особняка остановился у окна, за которым шелестели липы, и повернулся ко мне, поправляя пенсне:
— Очень рад слышать, очень рад… — его голос звучал, как шорох страниц в старинной библиотеке. — Но понимаете ли, любезный, в том времени, куда вы отправляетесь, «культурное питие» было не просто привычкой — это был своеобразный ритуал. Запомните: три рюмки — это разговор по душам, пять — откровенность, семь — опасная зона. Переступите эту черту — и вы уже не хозяин положения, а его заложник.
Я кивнул:
— Значит держаться в рамках «душевного» разговора?
Профессор вдруг оживился, его глаза заблестели:
— Именно! Но главное — никогда не отказывайтесь поднимать тост за партию. Даже если будете пить минералку — поднимите бокал. Это вопрос не веры, а выживания и продвижения. Чтобы видели, что вы верной дорогой идёте, товарищ.
Он подошёл ближе, и я уловил запах дорогого одеколона и книжной пыли:
— А теперь скажите мне, как вы поступите, если на банкете вас будут настойчиво угощать, а вам нужно сохранить ясную голову?
Я усмехнулся:
— Я знаю, что закусывать лучше жирным. Что рюмка водки срабатывается организмом за час, как бокал вина или пива. Что лучше двигаться, больше пить воды и не мешать напитки. И главное — не понижать градус.
Профессор вдруг рассмеялся, его смех напоминал скрип старого кресла:
— Браво! Вижу, вы действительно умеете приспосабливаться.
Он вдруг стал серьёзен:
