Ну да, Петька — это моё новое имя. Пётр Анатольевич Жигулёв, собственной персоной.
— Ну что, Петька, — пробормотал я, отплёвываясь от вкуса меди на языке, — давай-ка оживлять твою потрёпанную оболочку.
Лёгкие скрипели, как несмазанные мехи гармони. Я судорожно хватал воздух, и каждый вдох обжигал, будто глоток самогона из технического спирта. Но кислород — он и в Африке кислород. Мозг прояснялся, мир вокруг постепенно переставал быть размытой кляксой.
— Дыши, Петька, дыши…
Молодое тело стремилось жить и пятна понемногу отходили с глаз. Вскоре даже получилось присесть, оглядеться.
Я осмотрел себя: рабочий комбинезон с пятнами масла, руки в царапинах и ожогах — типичный портрет советского электрика-самоучки. На запястье — часы «Ракета» с треснутым стеклом. Ого, любимая марка часов Брежнева! Стрелки показывали без десяти девять.
Пальцы нащупали в кармане пачку «Беломора». Папиросы помяты, но курить можно. Зажигалка на месте — старый добрый «Огонёк», холодная, плоская игрушка. На боку схематичные изображения ряда красноармейцев и цифры: 1917 1967.
Ну что же, значит, живём! Как пел Цой: «Если есть в кармане пачка сигарет, значит всё не так уж плохо на сегодняшний день!»
Где я? Судя по всему, я находился в комнате общежития. Почему общежития? Потому что за дверью раздался недовольный грубый голос соседа:
— Опять Петька чегой-то наху… нахимичил? Третий раз за неделю пробки вышибат! Эй, ты живой там, инженеришка доморощенный?
Буммм!
Судя по звуку, в дверь влепил копытом конь Будённого. Даже кусок бежевой краски слетел мелким листиком с правого угла двери. Михаил Петрович Игонатов был суров и любил иногда позволить себе залить за воротник. В таких случаях его жена Людмила выскакивала из дома, а сын, десятилетний Макарка, прятался в комнате Петра Жигулёва. Это меня так натаскивали в особняке профессора. Всё-таки я должен был знать соседей по коммунальной квартире.
— Живой я! — постарался как можно громче пискнуть в ответ. — Живой!
— Ну, дохимичишься как-нибудь… Дохимичишься… — прогудело за дверью. — Ладно хоть пробок с завода притаранил, а то тащись за ними в такое время!
— Кузьмич, ты ба сунул пару раз энтому козлёнку, а не то телявизер не даёт нурмально посмотреть. А ежели кинескопка сядет? Кто тогда менять будет? Ась? — послышался визгливый старушечий голос соседки, Матроны Никитичны Корносенко, женщины редкой вредности и крайне склочного характера.
Дверь дрогнула под очередным ударом, и я понял — сейчас она не выдержит. Михаил Петрович явно не собирался ждать приглашения.
— Живой, говоришь? — раздался хриплый бас. — А ну-ка открой, Петро, а то я тебе сейчас живости поубавлю!
Я кое-как встал. Пошатнулся. Двинулся к двери, всё ещё чувствуя, как ноги подкашиваются и колени трясёт. В небогатой комнате была одинокая металлическая кровать, шкаф с покосившейся дверцей. Стол с остатками еды и два стула. Обои в углу слегка отклеились. Тюлевые шторы на окнах явно не стирали с момента покупки. В углу стопки сложенных книг. Холостяцкая берлога.
Дёрнул щеколду, потянул скрипучую ручку — и передо мной возникла монументальная фигура соседа. Тапки на босу ногу, семейные трусы и майка с застарелыми пятнами. Михаил Петрович стоял, переваливаясь с ноги на ногу, как медведь на палубе. Его лицо цвета спелой свеклы излучало то самое «добродушие», которое обычно предшествует кулачным разборкам.
— Ну и рожа у тебя, Жигулёв! — фыркнул он, окидывая меня мутным взглядом. — Давай сюда пробки, а то скоро новости будут показывать.
Из-за его спины высунулась морщинистая физиономия Матроны Никитичны. Такую особу можно часто увидеть на рынке, скандалящую по любому поводу. То ли ей морда окуня не понравилась, то ли рожа продавца… Энерговампир. Главное — поскандалить и с чувством удовлетворения умчаться к себе, праздновать не просто так прожитый день.
— Он же себе, Петрович, все мозги ужо расхлебянил со своими экспериментами! — заверещала она, тыча в меня костлявым пальцем. — В прошлый месяц у меня утюг сжёг, а теперь вот телявизер! Да за такое в колхозе бы тебя…
— Да заткнись ты, старуха! — неожиданно вступился Михаил Петрович. — Мужчины разговаривают!
— Чего «заткнися»? Чего «заткнися»? Ишь, бельмы залил и сразу смелым стал? Я на вас ужо управу найду! Я вас ужо всех к ногтю! — завопила Никитична, благоразумно отскакивая на пару метров.
Михаил Петрович фыркнул, достал из кармана смятую пачку «Казбека»:
— Ладно, электрик-самоубийца, давай по-быстрому. Я тебя придержу, чтобы не навернулся с табуретки.
Матрона Никитична злорадно закивала:
— А я ишо милицию позову! Пущай разберутся, почему у нас весь дом без света из-за этого… этого…
— Гения электротехники? — подсказал я, чувствуя, как потихоньку возвращаюсь в себя.
Мне здесь определённо нравилось. Какой-то душевный приём получился, как будто после долгой отлучки вернулся в родные места.
— Колоборода и бездельника! — поправила старуха.
Михаил Петрович громко рассмеялся и шлёпнул меня лапой по плечу:
— Ну что, Петро, берёшь инструмент и показываешь класс? А то старуха тут реально милицию начнёт кликать…
