Я вздохнул и потянулся за пробками на руке Петровича. Первое испытание в новом теле — и такое типично-советское: починить электрику под угрозой физической расправы и в окружении недовольных соседей.
Коридор был типичным для коммунальной квартиры советского толка — длинный, и узкий, освещённый одной-единственной лампочкой под потолком, которая иногда мигала с таким усердием, будто передавала азбукой Морзе: «бе-ги-те-от-сю-да».
Всё ненужное, что было жалко выбросить или «могло ещё пригодиться», выставлялось в коридор. Так что висящие на стенах старые тазы, прислонённые к шкафам лыжи, разбитые деревянные ящики — всё находило последнее пристанище именно здесь. От стены к стене были натянуты верёвки, на которых сушилась одежда и даже нижнее бельё: в коммуналке стесняться было невозможно.
Вдоль коридора тянулись двери — одинаковые, как пайки в столовой, различающиеся только степенью обшарпанности. В крайней комнате жил ещё тихий пенсионер Семён Абрамович Шлейцнер. Сейчас из его комнаты не раздавалось ни звука. Может быть приник волосатым ухом к замочной скважине и старательно впитывает очередной акт коммунальной жизни.
Воздух колыхался густым коктейлем из запахов: дешёвый табак «Казбека», жареная картошка, немного затхлости, пивной аромат, одеколон «Шипр» и едва уловимый аромат надежды на лучшую жизнь.
Встал на шаткий стул. Петрович поддержал, чтобы не грохнулся. Одну керамическую на «фазу» и вторую керамическую на «ноль». Вот и ладушки. Первое испытание на замену прошёл, и лампочка под потолком радостно заморгала. Завела свою «морзянку».
— Ты это… давай, поаккуратнее, — посоветовал на прощание сосед. — Мало ли чего…
Да уж, мало ли чего…
Пока что Михаил Петрович был только навеселе, но чувствовалось, что вскоре заведётся патефон счастливой семейной жизни, пойдут пьяные песни, разборки, а Макарка снова останется спать у меня. Надо на всякий пожарный разложить раскладушку. Пусть пацан спит, мне не жалко.
Когда вернулся в комнату, то сразу открыл окно. В комнату ворвался гомон голосов с улицы, гул редких проезжающих машин, глухие удары по мячу и детский смех. Шорох липовых листьев под напором ветра старался приглушить идущие звуки, но ему это слабо удавалось.
Начало лета, первые дни каникул. Ребятня зашвырнула учебники подальше и теперь отрывалась за все месяцы сидения за партами. Таких разве загонишь домой? Я себя помню — даже попить старался не забегать, чтобы не оставили заниматься какими-нибудь домашними делами. Ведь на улице футбол… на улице друзья… на улице лето и всё радуется жизни.
— Васька-а-а! До-о-омой! — полетел под темнеющим небом страшный для мальчишки крик.
— Колька-а-а! Тоже давай домой! — вот ещё кому-то на голову свалились оковы родительской любви.
— Ну, ма-а-ам, ещё пять минуточек! — в слабой попытке выторговать себе ещё немного свободы прозвенело на улице.
— Домой, я сказала! А не то завтра вообще гулять не пущу! — материнская суровость была непоколебима.
И угроза была действительно реальной. Что может быть хуже для пацана, когда летом запирают в четырёх стенах?
Я невольно улыбнулся. Что-то мягкое и тёплое расширилось в груди. Как будто развернул полузабытый альбом с фотографиями, где я, вихрастый мальчишка, улыбаюсь во все тридцать два зуба, сидя на заборе или с футбольным мячом подмышкой.
Кстати, а как я сейчас выгляжу? Нет, мне показали материалы, фотографии, но одно дело увидеть это на пожелтевшей бумаге, а совершенно другое — полюбоваться собой в полный рост.
Где может быть зеркало? Наверное, там, где чаще всего бреются и умываются? Я выглянул в коридор — никого. Аккуратно прошел до ванной. Моё дефиле осталось незамеченным.
Толкнул дверь ладонью. Она легко распахнулась, показывая небольшую комнату, скорее даже каморку, заставленную предметами быта: тазики, бельевые верёвки, веник и самое главное — покоцанное зеркало с отбитым краешком, висевшее прямо над чугунным умывальником.
Пожелтевшая ванна давно уже требовала законной сдачи на металлолом, но её упорно отказывались сдавать. Использовали её в качестве душа, потому что она была проржавевшей и несимпатичной. В такой не станешь разлёживаться. Похоже, что и здесь работал один из главных принципов коммуналки: всё общественное — ничьё.
Ладно, мне нужно зеркало. За ним я и пришёл сюда.
Подошёл ближе, рассматривая своё отражение внимательно, почти недоверчиво. Лицо выглядело молодо, свежо, кожа гладкая, глаза голубые, соломенного цвета волосы коротко подстрижены и аккуратно уложены набок. Фигура не совсем спортивная, похоже, что инженер не очень увлекается спортом. Ничего, это можно поправить. Но вот лицо, выражение глаз… Глаза смотрели уверенно, спокойно. Где-то в них скрывалась мудрость веков.
Надо будет ещё поработать над выражением глаз. Не может такой взгляд быть у молодого человека.
— Ванну не занимать! Севодня моя очередь мыться! — раздался из-за дверей дребезжащий голос Матроны Никитичны. — Я вона и ведро ужо поставила греться! Так шо вскорости мне ванная понадобится.
— Да-да, я сейчас выйду, — отозвался я. — Вот только прыщ на носу выдавлю и сразу же выйду.
