Этот тюфячок уступила одна набожная старая женщина. Эту тинаху[324] сделал мне один индеец. Этот короб — добрый сосед. Стол и скамейку для молитвы — прокаженный столяр. Завещаю вернуть их хозяевам-беднякам, как я возвращаю жизнь тому, кому я обязан ею. В моей хижине грабителям нечем поживиться, если не считать того, что заберет смерть в мешке моего тела. У меня есть только душа, которая принадлежит Богу. Таковы были слова и деяния отца Амансио, который обратил в евангельскую веру индейцев в той же мере, в какой индейцы обратили в евангельскую веру его. Таким языком говорил кроткий священник из Эмбоскады. Его услышали все. То был язык апостола. Вы, Сеспедес Ксерия, не верите в Бога. Однако говорите так, как будто вы верующий. В отличие от вас я по-своему верю. Для меня не существует религиозного утешения. Существует только религиозная мысль. Для вас же существуют только награда и кара, которые после смерти не имеют смысла. Правда, жизнь может придать смысл смерти в этом бессмысленном мире. Ведь если она лишена смысла или мы не понимаем его, то потому, что смысл жизни не обязательно совпадает со смыслом нашей жизни. Наша цивилизация не первая, отрицающая бессмертие души. Но, без сомнения, первая, отрицающая значение души. После битвы, говорится в одной из самых древних книг в мире, бабочки садятся без разбору на мертвых воинов и на спящих победителей. Вы не бабочки, Сеспедес Ксерия. Если церковь, если ее слуги хотят быть теми, кем они должны быть, им придется принять сторону обездоленных. Не только здесь, в Парагвае. Повсюду на земле, где страдают люди. Христос хотел завоевать не только духовную власть, но и светскую. Свергнуть синедрион. Уничтожить источник привилегий. Разгромить привилегированных. Без этого обещание блаженства было бы пустыми словами. Христос поплатился за свой крах Голгофой. Пилат умыл руки. На основе этого первоначального краха лжеапостолы, происходящие от Иуды, создали ложную иудо-христианскую религию. Под знаком этой религии прошли два тысячелетия лжи. Грабежа. Разорения. Вандализма. И эту религию я должен исповедовать? Я не признаю Бога разрушения и смерти. И этому непризнанному Богу я должен исповедоваться в своих грехах? Что же, вы хотите, чтобы он расхохотался мне в лицо? Нет, Сеспедес. Оставьте эти мрачные шутки! Вы имеете еще что-нибудь сказать? Я пришел, сеньор, только для того, чтобы покорнейше засвидетельствовать Вашему Превосходительству благодарность и преданность парагвайской церкви ее Верховному Попечителю. С согласия и по совету моих братьев во Христе я позволил себе принести, чтобы подать вам на рассмотрение, надгробную речь, которую отец Мануэль Антонио Перес, наш самый блестящий церковный оратор, должен произнести на похоронах Вашей Милости... я хочу сказать, когда придет время, если оно придет, и если Ваше Превосходительство благоволит одобрить ее. Это время уже пришло, Сеспедес. Это время уже пришло. Возьмите ваш похоронный пасквиль и приколите его четырьмя кнопками к двери собора. Мухи, которые выигрывают все битвы, будут самыми прилежными и пунктуальными читателями этого опуса. Они исправят его пунктуацию и смысл. Избавят историков от лишней работы. Ego te absolvo[325]... (Последующее не поддается прочтению: оторвано, сожжено.)
Еще хуже, гораздо хуже, недостойнее штатские и военные чины. Предлагая всех их повесить, авторы последнего пасквилянтского листка до известной степени правы. Этот листок напомнил мне, что я должен действовать без промедления.
За истекшие тридцать лет мои продажные Санчо Панса навредили мне больше, чем все внутренние и внешние враги, вместе взятые. Стоило предписать им определенные меры, направленные к развитию революции, как эти поварята, перепутав мои указания, заваривали кашу, которую было нелегко расхлебать. Они расстраивали все мои планы. Они тащили страну назад, толкали ее на путь ретроградной контрреволюции. И это руководители, которых я вырастил, патриоты, в которых я верил? Мне следовало поступить с ними так же, как я поступил с предателями, которые с самого начала встали на этот путь.
Подлинно революционная революция не пожирает своих настоящих сыновей. Она уничтожает ублюдков. Сборище прохиндеев! Я их терпел. Я хотел сделать из них достойных служащих. Я вскормил стервятников, которые стали моими наследниками. Не смеялись ли они у меня за спиной, делая из меня своего жалкого пособника? Они превратили всю страну в сатрапии, где ведут себя как настоящие деспоты. Погрязшие в коррупции, они мало-помалу подменили мою власть своей собственной властью, замешанной на подлостях, угодничестве, лжи. В установленный мною порядок они контрабандой внесли свою беспорядочность. Они затупили мне зубы, вынудив разжевывать их писанину. И теперь они потешаются над полоумным стариком, который вообразил, что может править страной одними словами, приказами, словами, приказами, словами.
