Он рассматривает через лупу, как через забрало, почерк, которым написан памфлет. Ты хотел быдокопаться, кому он принадлежит, не так ли? Найти себе замену, увидеть того, кто должен умереть вместо тебя. Я знаю, мой бедный Патиньо. Умереть, ах, умереть звучит жестоко даже для собаки. А тем более для тех, кто, как ты, зарабатывает на жизнь, посылая на смерть других. Ты чудовищно разжирел. Ком сала, да и только. Моя предполагаемая сестра Петрона Регалада смогла бы наделать из твоей гнусной персоны больше тысячи свечей для собора. И еще столько же для освещения города. Завещай свой труп моей названой сестре. Она Превратит его в свечи для твоего собственного отпевания. По крайней мере после смерти ты будешь самым просвещенным секретарем, состоявшим у меня на службе. Подари ей груду жира, которую являет твоя особа. Но сделай это законным образом, посредством завещания, заверенного свидетелями. Ты из тех, кто хитрит и изворачивается даже после смерти. Не знаю, как умудрятся тебя повесить, когда придет твой черед. Тебя придется поднимать на виселицу с помощью ворота. Но тебе хватило веревок из твоего гамака. Ты, опередив палача, повесился сам, чтобы не давать отчета в своих изменах и преступлениях. Тяжесть предательства, замаскированного лестью, облегчила работу петли. Ты так спешил, что тебе некогда было написать угольком на стенах своей камеры прощальные стишки в духе тех, которые кто-то из писак приписывает моему родственнику Фульхенсио Йегросу, якобы написавшему их перед казнью, хотя этот вертопрах, бывший председатель Первой Хунты, а впоследствии изменник-заговорщик, едва умел выводить свою подпись. Ты мог последовать примеру Баярда-Кабальеро, который нацарапал оскорбительную надпись обмокнутым в кровь пальцем. Он вскрыл себе вены пряжкой ремня, на котором потом повесился, как по-прежнему врут в школах полтора века спустя. Не для того, чтобы воздать ему честь, даже если он заговорщик и изменник, а для того, чтобы очернить меня. Что ж! Прореви, как осел, эту ложь, которую ныне преподносят школьникам. Повтори его слова: я прекрасно знаю, что самоубийство противно божеским и человеческим законам, но не дам тирану утолить свою Жажду крови моею кровью... Сеньор, Вашество не тиран! Есть несколько версий этой посмертной лжи. Выбирай любую. Можешь придумать новую, еще более достопамятную, прежде чем потеряешь память в петле. По твоему толстому брюху катятся слезы или пот. Ты отдаешь себя в добычу всем чертям. Как сказал папа, множество бесов бродят вокруг одного человека, более гнусного, чем все они, вместе взятые!
Поступи так же, как поступили мулаты из Арегуа по совету мерседариев[327], когда почувствовали, что на них напало полчище бесов. Они построили для нечистых дом, чтобы те не бесновались в их собственных домах. Однако велизары, люциферы, люцимеры, вельзевулы, Мефистофели, асмодеи, азазеллы, левиафаны, дьяволицы и лемуры трех полов, которых Данте не поместил в свои адские круги средневековой демонологии, с еще большим ожесточением накинулись на селение Арегуа, потому что не сочли построенный для них дом достаточно красивым и удобным. Их бесчинства продолжались до тех пор, пока тетушка Карлота Пальмерола не построила для них на берегу озера Ипакарай мраморный дворец, сохранившийся до наших дней. (На полях: продиктовать указ о конфискации этого заброшенного здания, которое принадлежит казне по праву владения находкой.) Лишь тогда нечистые утихомирились. Дьяволы потребовали только, чтобы женщины приносили им еду, а дьяволицы — чтобы самые здоровенные негры и мулаты по ночам дежурили в их альковах. Жители Арегуа весьма охотно пошли на эту сделку. Наступило самое счастливое время в истории селения. Плохо только, что счастье недолговечно; но хорошо, что оргии скоро утомляют и людей, и чертей. После ста дней сладострастных утех, когда Арегуа намного превзошел Содом и Гоморру с тем преимуществом, что его не спалил небесный огонь, мулаты, мужчины и женщины, вернулись к умеренности, и жизнь вошла в обычную колею. От былых вакханалий в белом замке, без сомнения, и проистекает красноватая пигментация кожи арегуанцев. как свидетельствует Бенигно Габриэль Каксаксия в своей правдивой истории, уже переведенной на многие языки. Твой отец, служивший писарем у последнего испанского губернатора, был родом из Арегуа, и в лиловато-буром оттенке его толстых щек проглядывал и огонь и пепел. Внешне ты его точное подобие, но наглость у тебя бесподобная.
Революция фаррапосов[328] в Бразилии. Новые известия о старом знакомом, ублюдке Корреа да Камаре. Молодая республика посылает его ко мне в качестве своего полномочного министра. Он испрашивает разрешение на въезд с целью «упрочения отношений взаимного понимания, мира и доброго согласия, по счастью существующих между нашими двумя государствами».
