- Вот и я, - прохладно сказал Торин, - без понятия. На ярмарке за тебя и золотой монеты никто не давал. Ешь ты, говорят, за троих, спишь за пятерых, ныть горазд и вовсе за армию, а делать ничего не умеешь. Не нужен никому и задаром, вот тебя и спихнули, как неликвид, как переспелые груши с гнильцой.
Бильбо ничего не ответил, часто моргая и не отрывая от Торина взгляда.
- И в постели неопытен, и не потому, что ты такой гордый да неприступный, - ухмыльнулся Торин прохладно, - а потому что никому не приглянулся, не мил никому.
- Что ж ты тогда в меня вцепился? – вскричал Бильбо, едва сдерживая срывающийся голос.
- Вот и я о том же думаю, - кивнул Торин. Окликнул громко стражу, и когда те вбежали в комнату, выпустил хоббита из рук, и кивнул коротко:
- В рудники его.
========== Часть 4 ==========
В первую же неделю хоббит умудрился опрокинуть инструмент себе на ногу, оттяпав мизинец начисто.
- Поделом наука, - хмыкнул начальник смены.
Несмотря на рану, работать пришлось в полную силу. Перевязанная ступня кровоточила, плохо заживала, но монотонный однообразный труд делал свое дело - прессовал минуты в часы, а часы в дни. Бильбо поначалу возмущался, потом привык - никто его возмущения не слушал.
Торин же, слегка остыв, не раз спускался к нему. Подданные понимали - без нужды король спускаться не станет, и никто не препятствовал. Какой там препятствовать, никто и слова не говорил, когда Торин молча подходил к хоббиту, брал его за руку и уводил в караульную.
- Нет, - сказал Бильбо, когда веревочный пояс, затянутый тугим узлом, поддался Торину, - мы так не договаривались.
- Ты до сих пор не понял, что мне до твоих договоров дела, как до луны?
- Я понял, что тебе до порядочного, как до луны, - закрыл глаза хоббит, почувствовав, как брюки свалились к ногам. Торин довольно ухмыльнулся, расстегивая ширинку, кивком велел опуститься на колени. Бильбо был грязный, весь в угольной пыли, но до купален было далеко, а времени у Торина никогда не хватало.
Стены караульной в двадцать шестом спуске дышали сыростью. Сотни, миллиарды капель, как россыпь бриллиантовой крошки. Бильбо послушно брал в рот, а Торин поглаживал его по уху покровительственно, не боялся замараться.
Они встречались и в других отсеках, отнорках, там, где голубая глина мешалась с водой, превращаясь в жирную, светло-серую грязь. Ноги словно сами разъезжались в растоптанной жиже, Торин держал хоббита за волосы на затылке, тянул на свой член частыми рывками, а тот, дрожа и принимая его полностью в себя, упирался ладонями в стену, влажную и скользкую. Вдвоем свалились, не удержавшись на ногах, глина жадно и сочно чавкнула, плеснула на стены. Торин мгновенно оказался сверху, подминая Бильбо под себя, ощупывая его бедра, гладкие, чересчур гладкие в этой скользкой грязи. Капли глины стекали по его лицу, и если растереть пальцем, то оставляли светлые следы.
- Тише… - шептал хоббит, - больно.
Но Торин резко двигал бедрами, вталкиваясь глубоко и часто, глина хлюпала, причмокивала, засасывала пальцы, если упираться в нее. Пробралась, жидкая и обильная, в карман с монетами - тех, которыми Торин платил Бильбо за каждый раз, за каждую проглоченную порцию семени и за нее же, тонкой струйкой стекающую по бедру.
Бильбо тихо стонал, чувствуя себя куда грязнее изнутри, чем снаружи.
Оказалось, что это проще - платить за каждый раз. Хоббит копил. Не тратил, очевидно, рассчитывая на что-то. А Торин, окончательно разуверившись в идее приучить его к себе, был даже счастлив. Радовался, что не оставил его в спальне.
До тех пор, пока не случилось наводнения в двадцать шестом спуске. Пласты мировой тверди разошлись, пропустив подземные воды. Торин тоже был там, в двадцать шестом, помогал в тот день наравне с остальными, спасал тех, кто остался взаперти с темной подземной водой. Было пережито немало неприятных минут, но жертв почти не было, не считая никому не известного хоббита из Шира.
Торин не поверил, пока не увидел сам, надеялся, что это неправда, но сделанного не воротишь. Маленький хоббит утонул, захлебнулся насмерть, кожа на пальцах была сбита в кровь, да и без того Торин знал, что это - страшная смерть. И уже нигде не мог найти себе покоя. Совесть вцепилась в душу, как стервятник, давно поджидавший жертву и наконец дождавшийся. Торин терзался, не зная, чем себя утешить. Если б этот стервятник вцепился в него раньше, если бы знать…
Торин похоронил его не под горой, чужеземцам там не место, а у реки близ Эребора, там, где перешептывались липы.
Оставалось лишь приходить сюда в теплые дни, сидеть и думать о суете жизни и ее несправедливости.
