— Он почти ничего не сказал. Только что тебе надо поберечься.
Эммет был одинаково зол на обоих, но сумел повернуть разговор в другое русло.
— Ты в последнее время здорово поработала, Эльза. Я знаю, хотя и отстал на пару фильмов. Я видел тебя в таких залах, где прочесть субтитры могла лишь горстка людей — фактически немое кино, даже хуже, — но глаза и губы зрителей двигались в такт с твоими, и было ясно, что ты их не отпускаешь.
Она смотрела в какую-то неизвестную даль.
— Это романтическая сторона, — сказала она. — Сколько настоящего добра ты можешь принести тем, с кем никогда не встретишься в реальном мире.
— Да, — согласился он.
Конечно, ей лучше бы отучиться говорить такие вещи, подумал Эммет, вспомнив сюжеты «Женщины из Порт-Саида» и «Девушки с вечеринки».
— Дар жизненности, — сказал он через минуту. — Жизненность в красоте — как у тех художников, которые открыли движение там, где не было никакого движения… хотя в то же время появилась перспектива и затмила… — Он понял, что заболтался, и быстро закончил: — Когда мы с тобой были очень близки друг другу, твоя красота меня пугала.
— Когда я говорила о браке, — обронила Эльза, будто очнувшись.
Он с готовностью кивнул.
— Я чувствовал себя как торговец картинами или как те банкиры, которые хотят, чтобы их везде видели с оперными звездами — словно голос можно купить, как граммофонную пластинку.
— Ты очень помог мне с голосом, — сказала Эльза. — У меня и сейчас есть тот граммофон и все записи, и я, может быть, спою в следующем фильме. А твои репродукции Хуана Гриса и Пикассо{199} — я все еще говорю людям, что это подлинники… хотя теперь вкус у меня стал гораздо лучше, и я по секрету получаю сведения о том, какие картины будут цениться. Помню, когда ты заявил мне, что картина может оказаться лучшим вложением, чем браслет…
Она вдруг осеклась.
— Слушай, Эммет, я не за тем сюда пришла, чтобы говорить о прошлом… Наш режиссер заболел, но завтра, наверное, опять начнутся съемки, и я хотела увидеться с тобой, пока можно. Ну, знаешь — наверстать упущенное, так? Откровенно поговорить обо всем — выложить все начистоту…
На этот раз отвлекся Эммет. Он почти не слышал ее: рубашка на нем промокла насквозь, и, опасаясь, что его выдаст темное пятно на воротнике, он застегнул свой легкий пиджак. Потом сосредоточился и стал внимательно слушать.
— Два года — это два года, Эммет, и давай не будем ходить вокруг да около. Твоя помощь и правда была огромна, и я привыкла полагаться на твои советы… но два года…
— Ты замужем? — внезапно спросил он.
— Нет. Не замужем.
Эммет перевел дух.
— Это все, что я хотел знать. Я не ребенок. Наверно, со времени моего отъезда у тебя были романы с половиной голливудских знаменитостей мужского пола.
— Ничего подобного, — ответила она резко. — Это показывает, как мало ты на самом деле меня знаешь. Показывает, как далеко люди могут разойтись.
Мир Эммета зашатался, но он все же выговорил:
— Это может означать, что никого не было. Или — что есть тот, кто тебе дорог…
— Очень дорог. — Ее голос смягчился. — Видит Бог, ужасно говорить тебе это, когда ты болен и, может быть, уходишь… то есть хуже положения для девушки не придумаешь. Но в эти последние три дня я была так занята. Сам знаешь, в нашем бизнесе ты вроде пуфика для ног — распоряжаешься своим временем не больше, чем какая-нибудь продавщица или…
— Собираешься за него замуж? — прервал ее Эммет.
— Да, — ответила она с вызовом. — Но пока не знаю, когда… и не спрашивай, как его зовут, потому что твой врач сказал… потому что у тебя могут быть помутнения… а эти репортеры кого хочешь сведут с ума!
— Ты точно решила это не на прошлой неделе?
— Я решила все еще год тому назад, — уверила его она почти нетерпеливо. — Несколько раз мы чуть было не поехали в Неваду{200}. Там надо ждать всего четыре дня… и каждый раз…
— Он хоть надежный человек? Это ты можешь мне сказать?
— Как скала, — ответила Эльза. — Чтобы я вышла за какого-нибудь пьяницу или жулика? К следующему январю мне светят большие деньги!
Эммет встал — он чувствовал, что подкладка его пиджака вот-вот разделит судьбу рубашки.
— Прошу прощенья, — сказал он.
В буфетной он оперся на раковину: его не держали ноги. Потом постучал в дверь секретарши.
— Избавьтесь от мисс Халлидей! — сказал он, мельком поймав в зеркале отражение своего лица — бледного, хмурого, осунувшегося. — Скажите, что мне плохо… что угодно — главное, чтобы она уехала!
Он не выносил, когда его жалели, — и лицо поднявшейся из-за стола мисс Трейнор показалось ему невыносимым.
— Быстрее! Это часть вашей работы!
— Понимаю, мистер Монсен.
— Я прошу не так уж много, — некстати добавил он. — Но то, что мне требуется, должно быть сделано хорошо.
И вышел — нащупав сначала раковину, потом ручку двери, спинку стула. В мозгу его неумолимо вертелась одна презрительная фраза: «Разве можно уважать человека, если он хватается за стакан, как только что-нибудь пойдет не так?»
Он повернул в кладовую, где стояла бутылка коньяка.
