Вернувшись к мужу она застала его со спущенным трико перед экраном компьютера. Не дождавшись Ларисы, Бурак приступил к делу, вооружившись массажным маслом и туалетной бумагой, которой планировал замести следы «преступления». Супругу он и видеть рядом не желал. Бурак пылал страстью к замужней сотруднице, что была старше лет на семь, и весила намного меньше располневшей после родов Ларисы. Он с детства не любил полных женщин: мать внушила, что люди с лишним весом имеют слабую силу воли и не вызывают ничего, кроме сочувствия.
– Бурак? – Лариса сверкнула глазами, открыв дверь в комнату, и застыла в полном недоумении. – Я же просила подождать меня…
Руки затряслись мелкой дрожью, Лариса прикрыла дверь в компьютерную комнату и быстро зашла в гостиную. Присев на диван, она уставилась в одну точку.
«Вот и всё. Меня больше не любят, не хотят, не считаются с моими желаниями. Я в тупике. Мне некуда идти. Кроме дочери у меня никого нет. Брат? А что брат? Человек, который выгнал из дома, когда захотел жить своей жизнью». Поток мыслей Ларисы прервал Бурак, вошедший в комнату.
– Я хотел, чтоб потом подольше было…
– Нет, я просто не ожидала, – смущенно отстраняясь от супруга, ответила Лариса, – у нас что-то не так, ты же видишь. Чем я тебе не угодна, скажи?
– Всё в порядке, просто я остыл к тебе. Наверное, это из-за ребенка. Или из-за твоего внешнего вида. Не знаю, Лариса. Ты поправилась. Пятна на теле какие-то появились.
– Это пигмент. Я кормлю грудью, он уйдет со временем.
– А промежность? Я входил в тебя, как в пустую банку, ещё до родов. Все позы перепробовал, чтоб понять, как надо сделать, чтоб было туже. А сейчас… я даже боюсь представить. К тому же, там всё почернело. Хотел предложить другой вариант, но меня воротит, когда думаю про это.
Лариса не выдержала. Она привыкла доверять супругу и говорить с ним на все волнующие темы откровенно, как с близким другом. Она не ожидала, что грань между откровенностью и грубостью может быть такой тонкой. Она в мгновение стала противна самой себе. По лицу потекли слёзы обиды, как бы ей не хотелось сдержаться. Лариса не знала, что можно ответить на услышанное: перед ней был какой-то совершенно чужой Бурак, какой-то незнакомый мужчина, ябанжи. Бурак, которого она искренне ценила и делилась всем сокровенным, бесследно исчез из её жизни, казалось, навсегда.
Лариса вышла на балкон. Вдохнув рывком, как рыба на сухом берегу, воздух, она через несколько минут пришла в себя. Бурак не знал, как успокоить супругу, пожалев о сказанном.
– Если я тебе так неприятна, давай разведемся? Ты встретишь кого-то лучше меня, а я буду жить с ребенком. Ведь мы так тебе надоели. Ты устал от нас. Тогда дай мне, пожалуйста, развод.
– Я не могу вот так. Куда ты пойдешь?
Ответа ни у Ларисы, ни у Бурака не было. Следующие выходные они провели в угрюмом молчании. Несмотря на прелесть солнечного дня и веселого ветерка, беззаботно гуляющего по набережной и обдувающего гуляющую пару с ребенком, Бурак снова был хмур и груб.
– Чем ты опять недоволен?
– Зачем мы шастаем по набережной, как дебилы?
– Ну, посмотри, как красиво! Наконец-то, солнечно и тепло, весна пришла! Мы здоровы, все вместе! Неужели ты не счастлив? Чего ты хочешь-то, чего тебе еще не хватает?
– Сказать, чего я хочу? Хочу хату снять, один плюс один29, купить красную тачку и каждый вечер трахать новую бабу!
Лариса ничего не сказала, а ночью, сидя у кроватки маленькой дочери, она безмолвно глотала слезы, стекающие по щекам. Безысходность вконец измотала её. Она хотела покончить со всем этим, вернуть прежнего Бурака и молилась о том, чтоб эта холодность мужа каким-нибудь внезапным образом исчезла. Вселенная словно услышала её. Бураку пришла по почте копия решения суда, где говорилось, что у него есть десять дней на выплату долгов, закрытия кредитов и оформления доверенностей. А потом – тюрьма.
Всё случилось так быстро, что Лариса не успела сообщить эту неприятную новость подругам и попросить их совета. Бурак встретился с матерью и обсудил с ней свое положение. Мать с сыном решили, что Ларисе с малышкой нужно жить со свекровью, потому что молодой женщине, иностранке, одной в огромном Стамбуле находиться рискованно. Лариса знала турецкий, но на её светлом лице было написано, что она – ябанжи. Отношение к одиноким женщинам, особенно к иностранкам, в Турции однозначное. Лариса подвергалась опасности: приставаниям со стороны мужчин, слухам и сплетням. Бурак нес ответственность за честь, благородство семьи и за безопасность жены с ребенком, поэтому помирился с матерью и предложил ей переехать в свой дом на время его отсутствия.
– Пусть она сюда переезжает. Почему я должна ехать в ваш дом, тащиться с насиженного гнезда? – возмущалась мать Бурака.
– Мама, у нас квартира больше. Ты не должна. Ты просто могла бы, – Бурак внимательно посмотрел в глаза матери.