Невыносимее всего было то, что Джан считал себя вправе ударить – и словом и кулаком, – потому что смотрел на женщину, как на вещь, как на свою собственность. С друзьями-сотрудниками он был отстраненно вежлив и справедлив – по крайней мере, считал себя справедливым. Ирина не получала и этого. Иногда она защищалась, но тщетно: Джан избивал её. Она ненавидела мужчину затравленной бессильной ненавистью. Надо бежать, но куда? Как? В городе из-под земли достанут знакомые Джана. Обратно на родину – отец зарежет или златозубый азербайджанец с рынка найдет, или снова пустят по кругу. В тот вечер Джан в очередной раз избил Ирину. Он буквально кидал её из угла в угол, пинал ногами в живот, бил кулаками по спине и лицу. И когда, наконец, успокоился, бросил деньги на тумбочку и ушел. Подобное часто повторялось, но Ирина старалась скрывать от всех синяки: ей было стыдно. Стыдно признаться, что её, женщину в теле, бьет какой-то гниленький мужик, который ей приходится никем. Стыдно за то, что гордая, самостоятельная, смелая, она получает по лицу за каждое свое мнение. Стыдно, что живет не как все, а на птичьих правах, когда у подруг уже подрастают дети.
Ирина пришла в себя лишь наутро, и ей захотелось поговорить о случившемся с кем-нибудь. Вдруг кто-то постучал. Женский голос за дверью выражал беспокойство. Соседка Ирины проснулась посреди ночи от стука в стену и громкого мужского голоса. Она слышала, как молодые люди ссорились, как кричал Джан: казалось, что вот-вот лёгкие вылетят из его груди. Тонкие стены открывали тайну жителям всего дома: Джан безжалостно бил свою женщину за то, что она хочет за него замуж. Были слышны удары, глухие падения и тычки, отборная турецкая матерщина. Это было безумием, повторяющимся почти каждый день. Соседка несколько раз порывалась выйти из квартиры и закричать что-то вроде «Помогите, пожар!», чтоб хоть кто-нибудь остановил это, но супруг не выпускал её из дома, стоя у дверей, как цепная собака, утверждая, что это их не касается.
В консервативной Турции существует понятие «отрезанного ломтя». Девушку выдают замуж, и после этого дороги назад в дом отца для неё больше нет, что бы ни случилось. Развод, развал семьи и возвращение в родительский дом – это осквернение не только своей чести, но и чести отца, матери, всей семьи. На разведенную женщину смотрят с отвращением, осуждением и жалостью. Мужчины – как на «распахнутую дверь», куда можно заглянуть, когда захочется. Младшие сёстры – с подозрением и недоверием. Отец и братья – с разочарованием. Ирина, женщина непонятного положения – не замужем и не в разводе, иностранка, содержанка, попросту говоря, метресса – считалась тем самым «отрезанным ломтем»: никто не мог ей помочь. Соседи, которые в Турции порой ближе, чем родственники, тихо сидели по своим квартирам. В такие скандалы не любит вмешиваться даже полиция.
– Ира Ханым! Всё в порядке? – тихо проговорила соседка, прислонившись к двери. Ирина открыла.
– О, Великий Аллах. Что он с тобой сделал, милая? – гримаса ужаса, как маска, накрыла лицо соседки-турчанки Гюльдерен.
Физиономия Ирины распухла. Синие круги под глазами и кровоподтеки на руках, шее, у виска и на челюсти свидетельствовали о сильных побоях. Соседка смотрела на Ирину и вспоминала момент своей супружеской жизни, когда сильно повздорила с мужем. Она не хотела в очередной выходной ехать к его матери, вместо того, чтобы наслаждаться прогулкой с любимым по Стамбулу. Её свекровь долго терпела своего супруга-пьяницу и развелась с ним через двадцать шесть лет совместной жизни, когда выросли дети. Теперь её чада могли содержать и себя, и её заодно. Поэтому разведенной матери не пришлось бы терпеть безденежье. Но совершенно неожиданно и некстати, как всегда появляются жены сыновей, появилась Гюльдерен. Сын с невесткой переехали в своё собственное жильё. Одинокая и покинутая всеми мать требовала каждые выходные проводить у неё, оставаться с ночевкой. А невестка по турецким традициям, должна была в такие визиты мыть её дом, окна, вытряхивать половики, готовить еду на неделю, стирать и гладить белье, обслуживать гостей и улыбаться счастливой улыбкой. Гюльдерен была на тот момент глубоко в положении и устала от еженедельных поездок. Она сообщила мужу, что не желает никуда ехать, за что тот в ярости швырнул в неё обувь и одежду, накричал и силой, таская беременную жену по всей квартире за волосы, заставил собраться к матери снова.
Ей, как и Ирине, некому было пожаловаться. Она понимала: в её ситуации единственным решением было привыкнуть и смириться. Даже, если и были бы родственники, – Гюльдерен не звонила бы, не обращалась бы к ним за советом. Зачем? Чтобы еще раз убедиться, что одна и полагаться должна только на свои силы? Она давно это знала. «О, Аллах, как жаль её, бедную» – максимум, на что можно рассчитывать. Потому что никто не выйдет в подъезд и не прокричит «Помогите, пожар!», если что.