— Ну же, Бев. Все не так плохо. Мы все уберем и вернемся к делу. Вернемся к твоей системе. Все будет хорошо.
— Нет, не будет. — Ее голос сорвался. — Я хотела, чтобы все было идеально. Ради Карен! Это первый День благодарения после смерти Роджера, и мне нужно… я хочу… чтобы он был… — она икнула и глубоко вдохнула. — Я хочу, чтобы она видела, что я в порядке без него. Что все по-прежнему. Хорошо.
Том бросил окурок на землю и наступил на него. Он обнял талию Бев обеими руками и притянул ее к себе.
— Беверли. Карен наплевать, идеальный ужин или нет. Она хочет, чтобы ты просто получала удовольствие. Ради бога, ни для кого не секрет, что Роджер почти сорок лет обращался с тобой как с ничтожеством. Карен просто хочет, чтобы ты была счастлива. Ее не волнует, будет ли на День благодарения пирог из батата.
— Я не дам ему победить. Если… если… ужин не получится, то он победит.
— Чушь. Собачья. О чем ты говоришь?
Беверли так затрясло, что Том подумал, как бы она не упала в обморок. Он крепко прижал ее к себе, надеясь, что живое тепло ее отогреет.
— Он не победит, Бев. Ты победила. Ты жива и занимаешься своими делами, а его нет. Ты не можешь вернуться и заново прожить тридцать с лишним лет, но ты можешь сейчас жить так, как хочешь.
Он шагнул назад, чтобы посмотреть в ее красивые карие глаза. Она моргнула, и на ресницах повисли слезы. Господи Иисусе. Это его убивало.
— Ты слышала, что я сказал? Ты победила.
Она подняла глаза на его лицо и удивила, прикоснувшись к его челюсти.
— Мне нравится твоя щетина. Роджеру не нравился такой обросший вид. Он говорил, что это неприлично. Он всегда был нарядным и надушенным. Изнеженным, — она выдавила кривую улыбку. — Совсем как цветы, которые ты не любишь.
Она продолжала гладить его челюсть, и у Тома возникло необъяснимое желание опрокинуть ее на землю прямо в огороде.
Она прильнула к нему и прислонилась лбом к его плечу.
— Этот ужин станет катастрофой.
— Нет, не станет. У нас есть пиво и жирная индейка. Я сделаю. Сварганю отличную подливу. Все будет хорошо. Поверь мне.
— Я голодная. Как думаешь… эти люди ушли? Я бы не отказалась перекусить. Может быть, бокал вина.
Том прижался губами к ее макушке и улыбнулся:
— Вот это дело. Пойдем возьмем вина, сыра и крекеров и расслабимся. У нас еще куча времени на готовку.
Беверли ухватилась за его бицепсы и сжала их. Господи, как приятно. Она застенчиво посмотрела на него.
— Неприятно признавать, но весь этот сценарий — мой самый жуткий кошмар. Незнакомцы, нарушившие мои планы. Я чувствовала, что теряю контроль, сердилась, а ведь я всегда должна быть вежливой. Я никогда не могу сказать, что думаю на самом деле.
— Конечно можешь. Скажи нет. Иди и скажи. Нет.
— Нет.
Они оба рассмеялись.
— Вот видишь. Ты можешь. Это не трудно.
— Ты всегда говоришь то, что думаешь. Должно быть, это дарит невероятную свободу — поступать так все время.
— Я не думаю об этом. Просто делаю. Это бесит людей, но какая разница?
— Ты не боишься задеть чьи-нибудь чувства?
— Не слишком. А ты?
— Да. Думаю, боюсь. Не хочу, чтобы кто-нибудь считал меня грубой.
— А как же твои чувства? Думаю, пришло время начать беспокоиться о своих чувствах, Беверли. Теперь единственный человек, кому ты должна угождать, — ты сама.
— Я даже понятия не имею, с чего начать.
Из глаз снова полились слезы.
Том взял ее лицо в ладони.
— Не надо плакать. Ты знаешь, с чего начать. Что ты всегда хотела сделать? Что-то, что ты всегда откладывала. Что-то, чего не одобрил бы Роджер.
Он вытер слезы большими пальцами и поцеловал уголки ее глаз.
Какого черта с ним творится?
— Садовый тур. — Ее голос охрип.
— Хорошо.
— В Англию. Английская деревня. Просто гулять по окрестностям и смотреть на цветы. Роджер смеялся надо мной. Говорил, что это глупая идея и бесполезная трата денег.
— Да пошел он. Ты едешь.
Он услышал тихий смешок.
— Да?
— Ага. Ты едешь. Будешь танцевать среди маргариток.
Теперь она рассмеялась по-настоящему.
Он почувствовал себя героем. Господи помоги, ему хотелось заставить ее рассмеяться снова. Этот смех был легким, волшебным и свободным.
— Если тебе станет лучше, то мне тоже предстоит пережить свой самый жуткий кошмар, — он задел своей щетиной ее нежную щеку.
Она подняла брови:
— Какой?
— Поскольку ты навела порядок на моей лужайке, я больше не могу прятаться за высокой травой. Все мои соседи хотят… болтать.
— Ой, — хихикнула она.
— Да. Болтать. И, черт возьми, это меня убивает. Надеюсь, ты довольна.
Он погладил ее по спине, вдоль выступающих косточек позвоночника. Она вздохнула, и он решил, что ей нравится.
Беверли подняла на него глаза:
— Что ж, ты все еще стоишь, так что, полагаю, ты выжил.
— Едва. Болтливые соседи перед домом, надоедливые соседи в кухне, чертов ди Бенедетто, слава Богу одетый, — с меня хватит.
— С меня тоже, — кивнула Бев. Она обняла его за талию, и теперь ее маленькие мягкие ладошки гладили его спину. Поверх грязной белой футболки.
Он чувствовал себя как в раю.
Он чувствовал себя как в аду.
— Давай откроем ту бутылку мерло от Коппола. Мне нужно выпить.
Том улыбнулся:
— Это лучшая идея, которую я сегодня слышал. Идем.
